Читаем Чистильшик онлайн бесплатно

1

- Во имя Отца, Сына и Святого Духа! - со стороны алтаря гремит громкий голос нашего настоятеля. Все хором отвечают «Аминь». Воскресной мессой заканчивается очередная неделя нашей жизни в шахте. Я смотрю на тесную часовенку, чтобы найти таблицу, откуда каждую неделю стирают одно число, а на её место пишут другое. Я не могу её увидеть прямо сейчас, потому что на небольшом пространстве яблоку негде упасть, здесь почти все жители, как, впрочем, и каждую неделю.

А, вот оно. 1047. Тысяча сорок семь полных недель жизни под землёй. Двадцать лет. У нас тут на удивление хорошо. Независимо от того, сколько мы жаловались, никто из нас никогда по-настоящему не хотел вернуться на поверхность. Конечно, есть те, кто должен выходить, но у них конкретные задачи и, как правило, возвращаются они в течение нескольких часов или дней. И каждый раз они возвращаются опустошённые и подавленные, принося то, что нам так необходимо… Мы бы с радостью оградили их от этих вылазок, но, к сожалению, мы до сих пор ещё немного зависим от поставок с поверхности.

Внизу сносно. Наши Предки - так их называли, сначала в шутку, потом всерьёз - проделали хорошую работу. Группа бывших шахтёров взяла в оборот старую, уже давно оставленную каменноугольную шахту. Быть может, потому, что им стало немного скучно на старости лет, а может быть, потому, что приняли угрозу катастрофы серьёзнее других.

Кстати, интересно, как сейчас должны чувствовать себя все те, кто тогда их считал ничего не смыслящими и чересчур подозрительными. Предки приобрели завод за бесценок и начали переделывать его под себя, время от времени требуя дополнительную финансовую поддержку со стороны Силезии, Польши или ЕС. Всем говорили, что готовят Музей горного дела. В документах так и значилось, и по ним следовало устроить пешеходные коридоры (забетонировать пол, провести освещение), пробить множество достаточно больших помещений по обеим сторонам каждого из коридоров («Здесь будут выставочные залы,- объясняли они. - А может быть, мы когда-то соединим музей с отелем?»), сделать большую кухню с ещё большей столовой, библиотеки, лазарет, часовню, где они сейчас находились. Всё строили чин по чину, вот только…

Почему коридоры, ведущие почти во все шахты, обвалились, кроме одного? Что им мешало сделать несколько дополнительных входов в музей, расположенных на пространстве в несколько квадратных километров? И зачем единственный выход укрепили толстыми, более чем в полметра, стальными воротами? Почему в вентиляционную шахту поместили фильтры очистки воздуха? И не какие-то! Лучшие! Почему на самом нижнем уровне устроили большой склад и поставили там несколько больших генераторов? Наиболее эффективные, какие тогда были в продаже! Зачем, чёрт возьми, они принесли вниз десяток освинцованных костюмов химической защиты?!

Мы-то знаем, зачем.

- Бог с вами, - произносит настоятель.

- И с духом твоим, - отвечаю машинально. Снова не сосредоточился на проповеди.

О чём это он на сей раз?

- Вознесите сердца.

- Мы возносим их к Богу.

- Возблагодарим Господа-Бога нашего.

О, да, действительно достойно и праведно. Когда мы слышим рассказы о том, что было в прекрасном мире, на поверхности, человек по-настоящему начинает верить в то, что есть за что благодарить. Видимо, в радиусе десятков километров ни единой живой души, а в пепельной тишине на поле боя высится лишь наша большая гордость, когда-то один из крупнейших заводов в Европе. В его тени разбросано несколько деревень и городов, откуда мы тащим припасы, к сожалению, всё быстрее иссякающие. И в этом всём мы, как последний непокорённый бастион человечества, со своей спокойной жизнью при горящих лампах накаливания и с музыкой из нескольких CD-проигрывателей, что у нас остались.

Хорошо, что несколько лет назад наши шахтёры, всё ещё упорно разрабатывавшие месторождение, нашли нефть. Им удалось придумать какой-то особый способ её сбора и хранения, и теперь она шла в генераторы на четвёртом уровне. Надеюсь, нам её хватит на долгие годы, что гарантирует более редкие вылазки на поверхность, и большие возможности, вытекающие из таких вылазок, разведчикам не придётся больше искать и тащить тяжёлые канистры бензина, и они смогут носить сверху больше еды, инструментов и книг.

На мой взгляд, в нашем неизменном за двадцать лет положении мы должны благодарить, прежде всего, канареек. У нас сейчас двадцать четыре создания, восемь самцов и шестнадцать самочек. Несчастные создания, они не ведают, каково поймать ветер в крылья и парить в бесконечных высях… Но по шахте летают себе в меру свободно и придают нашему существованию немного нормальности. Хотя не знаю, можно ли назвать нормальным мир, где на поверхности слышен лишь мёртвый свист ветра, а под землёй – поют птицы…

Впрочем, я думаю, они каким-то образом защищают нас от упадка чувств. Когда утром, иногда ещё до включения дневного освещения, я лежу в постели и слышу, как птицы тоже просыпаются, чтобы начать новый день, я чувствую себя почти беспечно. И не я один - большинство из нас относится к канарейкам с большим почтением, понимая, сколько они для нас значат. Словно мы хотим искупить вину перед разрушенной природой и Богом, что назначил человека опекуном всякого творения так опрометчиво и неразумно.

Нас сейчас чуть более сотни человек, живущих на трёх из четырёх уровней шахты. Рядом расположен коридор, где стоят часовня, лазарет и большой зал, а на другой стороне прохода отправная точка для всех идущих наверх - там никто не живёт. На более низких уровнях в общей сложности шестьдесят семь комнат. В последнее время большинство пустует. Вначале же все были забиты до отказа. В некоторых проживало даже по шесть-семь человек. Увы, тогда смертность превосходила рождаемость. На самом деле превосходит по сей день, но разница стала значительно меньше.

Только что выводили: «Осанна…», как вдруг в часовню врывается с криком Юрек, техник, занимающийся обслуживанием генераторов.

- Люди! Карл мёртв!

Тишина. «Свят, свят, свят» увязает в горле.

- И, что ещё хуже… Мне кажется, его… уб-били!..

2

Месса продолжается только потому, что наш жирный пастор счёл прерывание её неуместным, а молитву за покойного - необходимой. Только несколько мужчин, в том числе я, покинули часовню и спустились с перепуганным Юреком на три уровня вниз, на склад. Остальные верующие получили приказ оставаться в часовне до его отмены.

Карл был другом всем нам. Про него говорили, что его присутствие лечит и что он мухи не обидит. Работал на складе, занимался распределением продуктов, воды и прочего. Трудно было представить себе причину, по которой кто-то захочет его убить. Но, очевидно, это было убийство. Как только мы вошли на склад, мы увидели, что тело Карла распласталось на земле, лицом вниз, в луже крови. В спине до сих пор торчал большой кухонный нож. Сам бы себе такого не сделал.

В нашей шахте жители не имели огнестрельного оружия - всё стояло в арсенале прямо на выходе, закрыто на ключ и вынималось только при выходе на поверхность. Но к приборам ежедневного пользования, что можно рассматривать как холодное оружие, каждый имел свободный доступ.

- За что?.. - вздыхает Норберт, рослый, но честный человек, который у нас вроде коменданта, в компании нескольких человек охраны. - Ведь двадцать лет никто никого не убивал.

- «За что?» не главный вопрос, - говорит один из его охранников, Мартин, молодой парень, который едва помнит поверхность до апокалипсиса, но зато отлично знает шахту. Несмотря на юный возраст, он один из лучших и самых опытных разведчиков.

- Я бы, скорее, спросил: кто? Товарищи… - начал серьёзным тоном, и я заметил, что все, даже те, кто намного старше его, посмотрели на парня со смесью уважения и интереса, - в наших скромных стенах завёлся убийца. Какими бы ни были его мотивы, он должен быть как можно скорее разоблачён. Он представляет угрозу для всех.

Киваем. Мы стоим вшестером над трупом и думаем, что делать. Кроме меня, Мартина, коменданта и Юрека ещё Антек, коллега Мартина из караула, и Зефек, брат жертвы. Он единственный не смотрит на труп, только скрывает лицо в ладонях.

Комендант подходит к телу и склоняется над ним, рассматривая орудие убийства.

- Нож, безусловно, с кухни, в этом нет никаких сомнений, - выносит вердикт. Мы верим ему, потому что его жена - повар, так что Норберт, наверное, часто у неё сидит и знает, чем там пользуются.

- Только что с того? Пока ничего, на кухню может войти любой, когда угодно. Но стоит спросить, - поворачивается в сторону энергетика: - Юрек, ты слышал что-нибудь странное?

- Абсолютно ничего, - отвечает дрожащим голосом техник. - Я работал на генераторах, потому что один начал как-то странно хрюкать. Да я бы так и так ничего не услышал. Я виделся с Карлом за полчаса перед мессой. Когда позже я пришёл сюда, чтобы попросить его о помощи, увидел вот это…

- Понимаю, - говорит комендант.

- Ты в последнее время видел тут кого-то подозрительного? - вмешивается Мартин.

- Нет, вроде.

Юноша цокает с недовольством и обращается к брату жертвы, сидящему на деревянном ящике с лицом, скрытом в ладонях.

- Зефек, сожалею о твоей утрате. Но ты должен нам помочь. Не знаешь ли, у кого-нибудь в последнее время были разногласия с Карлом?

Старик поднимает взгляд и смотрит каждому из нас в глаза. По порядку. Сначала Юреку, долго и протяжно. Потом коменданту, Антеку, мне и, наконец, Мартину. В конце концов, отвечает на вопрос в своей обычной манере.

- Я вообще считаю, что это его баба.

Все, кажется, удивлены.

- Жена? Почему?

- Да избивал он её, когда был под кайфом. А она, она не смогла спрятать тело…

Комендант хочет задать какой-то вопрос, но юноша его опережает.

- Его жена. Где она сейчас?

- Не знаю, наверное, в часовне, как и все.

- Ладно, понял. Побежал за ней, - двигается к двери, но вдруг мы слышим оклик коменданта. - А, да, простите.

- Не забывай, салага, за чей счёт живёшь. Жди дальнейших указаний. Но ты прав. Приведи эту женщину, поговорить с ней стоит. Это приказ!

- Так точно! - отвечает юноша и исчезает в дверях.

Снова отвожу в сторону Зефека. На уме ещё один важный вопрос, и я задаю его.

- Что ты имеешь в виду, говоря: он бил её, когда был под кайфом? Чем закидывался? У нас же нет здесь наркотиков…

- Ну, у вас, может, и нет. А у него есть. Разведчика подкупил, чтобы тот ему приносил. Тот чувак лазил за всем, чем можно, ну и Карл с ним перетёр - дополнительные пайки и чертовски хорошие вещи сверху специально для него приносил, в обмен на один или два косяка. И да, он договорился…

- Антек… - обращается комендант к другому своему охраннику, не отводя взгляд от старика, - сходи, пожалуйста, на первый уровень, и приведи мне Бенио. Думаю, у нас есть несколько дел для работы…

- Так точно!

- Что, чёрт возьми, происходит? - спрашивает Норберт, не скрывая гнева. - Убийство? Коррупция? Наркомания? Насилие в семье? У меня под носом?! Ведь с двадцати лет я тщательно слежу за порядком, и никогда - никогда! - ничего такого не было!

- Старый ты уже, Бертик, знаешь ли, - отвечает брат жертвы и преступника одновременно. - А вся эта идиллия порядком поднадоела.

- Нет, дорогой мой, это из-за таких, как ты, я потерял бдительность! Вы арестованы за сокрытие преступления и молчаливое согласие!

- Я и не думал… - говорит спокойно Зефек. - На самом деле мне всё равно. Можете запереть меня в комнате или камере. Хорошо, что этого мошенника больше нет. Не знаю, кто это сделал, - качнул головой на тело брата, - но при всей моей братской любви должен признать, у нас один род, и ничто нас не разделит.

Это сильные слова. Переглядываемся с Юреком, затем оба с комендантом. Тот прям пышет от злости. Набирает воздуха, чтобы сказать что-то ещё, когда на склад врывается запыхавшийся Антек.

- Бенио… тоже мёртв.

3

Три дня спустя, в среду тысячи сорок восьмой недели под землёй, снова все собираемся в часовне. На этот раз, чтобы попрощаться с двоими из нас - первыми жертвами убийств с тех пор, как мы спустились в шахту. Он чувствует, что эти похороны отличаются от всех предыдущих. Настоятель не жалеет слов о грехе, преступлении и аду, который, между прочим, сменил положение и теперь находится над нами, а не под. По людям видно, что они напуганы. Стоят на месте, но вся толпа точно качается в нервном беспокойстве с ноги на ногу. Бросают украдкой взгляды на соседей и все мы думаем об одном и том же.

«Франек? Юзик? Нет, они не могут быть. Нет, не могут. Но, может?..»

«Кто следующий? Кто? О, Боже, прекрати так думать! Не будет следующих! Поймают душегуба!»

«Боже, ты живёшь с человеком двадцать лет и даже не знаешь, что он наркоман и садист…»

Жена Карла стоит в первом ряду, прямо рядом с трупом мужа. Ранее её задержали и допросили, но ни комендант, ни его охранники не нашли за ней вины. Её горе искреннее.

Несмотря на боль, что он ей причинял, она любила своего мужа, погрузилась в печаль, как говорится, и не чувствовала облегчения после его смерти - в отличие от Зефека. Его нет на отпевании - сидит в тюремной камере, и каждый день его допрашивают. Комендант надеялся узнать от него что-то большее, или, что было бы лучше - получить признание, так как он оказался главным подозреваемым. Но не нужно на это рассчитывать. Зефек сказал всё, что мог, и все знают, что не он убийца.

Допросили и тех, кто не присутствовал на мессе. И доктора, и медсестру, и двух обезвоженных пациентов, подключённых к капельницам в лазарете. Других подозреваемых нет.

Лично я не понимаю, почему участники мессы были исключены из расследования. Карла могли убить перед мессой, а Бенио… Ну, честно сказать, никогда.

Бенио отравили. Убийца ловко использовал его слабость к еде и впрыснул в его пищу какую-то пакость из лазарета. Когда Антек побежал наверх, чтобы привести толстяка к коменданту, застал его синего, с головой, лежащей в рвоте на столе.

Поп вещает что-то об убийстве как о непростительном преступлении. Умалчивая о тех преступлениях, что совершали обе жертвы. Я понимаю, что о мёртвых либо хорошо, либо никак, но палку-то зачем перегибать? Ангелами они не были. Пастор, как мокрый лосось, выскользнувший из лап медведя, ловко уходит от этой темы, стоит кому к ней приблизиться. Мне это не нравится. Справедливость должна быть воздана всем. Осмотрелся, чтобы убедиться, что на лице кого-нибудь из других жителей отражаются аналогичные чувства. Но нет, только ужас. Один лишь маленький мальчик, прислуживающий при алтаре, смотрит на попа так же, как я, со смесью разочарования и смущения. Священник заканчивает проповедь, спускается с амвона и улыбается мальчику, на чьих щеках немедленно расцветает красный румянец. Меня пробивает озноб. А другие, кажется, ничего не заметили.