Читаем Чистилище онлайн бесплатно
Похоже, училище это в последних годах позапрошлого века Город выстроил «на вырост», как шили в хозяйственных семействах одежку отрокам: причалы есть и строим новые, все время покупаем пароходы — пусть будут там капитаны да механики свои, а то по большей части все эстонцы с латышами. Не поскупились первогильдийцы, отцы города, мошной тряхнули. В их числе и небезызвестные «бр. Нобель». На славу выстроили — в четыре этажа, с резным орнаментом вокруг высоких окон и каменным секстантом со штангенциркулем над подъездом. А мраморная лестница внутри!.. А кованый растительный узор ее перил!..
И в те же годы «буревестник революции» явил миру симпатичного вора Челкаша, а нефтепромыслы, богатство Города, обозвал «идеальным подобием мрачного ада». Тоже правда, наверное. Хозяева новой правды в тридцатые годы украсили здание училища надстройкой пятого этажа, низенького, плохо оштукатуренного. Смотрится это, как обтрепанная кепочка при смокинге. Но это — если издали. А вблизи-то голову зачем же задирать?
Он в самом деле схлопотал две «цвайки» в третьей четверти. Ну и чего? Что, в первый раз такое? А тетя сразу в слезы!.. Даже не стала слушать, почему вторую двойку влепили ну совсем несправедливо. Правда, еще он суп весь съел прямо холодным… Ну было. Чего ж теперь, повеситься из-за кастрюли супа? Случайно это. Шел из школы, а парни постарше из соседнего двора стояли на углу и подозвали, и мастырку подают. Наверно, думали, что обслюнявленный хвост беломорины вдруг оторвет и тогда можно отлупить. «А-а, брезгуешь, паскуда!?» А вот не оторвал. Что, фраер, что ли? И затянулся раза три, пока не отобрали. А после анаши ведь жрать всегда охота. Раз-раз — и ложка уже скребет об дно кастрюли… Тетя пришла с работы, а супа — нет. Она и расплакалась. А в кухне как раз полно народу в это время. Восемь газовых плиток, восемь столиков, один водяной кран… Мужья пришли с работы, жрать хотят. Как пошло-поехало!.. Даже о голодающих мужьях забылось, пока те сами не пришли на шум.
— Да у него уже усы под носом пробиваются, а он…
— Учиться не хотит? Отдать надо в ремесленное, и все!
— И что он со шпаной возле ворот стоит, толкует? Об чем это, ась?
— А че в уборной сидит, ну прямо сиди-ит и сиди-ит?!
— Ш-ша! — по-черноморски оборвал Володя…енко. — Вы сами-то об чем здесь языки часами чешете? Вот так же и ребята у ворот. А в гальюне он Дуньку Кулакову гоняет. И на подлодке тем же занималися, если вам, женщины, про это интересно знать. Скажи, Володь, а вы там у себя, на бронекатерах, что, энтим не грешили?
Володя…швили отмахнулся.
— А в мореходку надо сунуть парня, — сказал он. — Лора Борисовна, вы как на это?
— Да кто его возьмет туды?! — галдеж поднялся. — Там же — экзамены! А он…
Володя…енко — редкий случай — поддержал тезку.
— В училищах, там тоже — не придурки. Знают — мореман тихоньким не должен быть. А остальное… — отмахнулся. — Нэ можэш? Научим! Нэ хочэш? Заставым! Вот так-то.
— Вот вы пойдите, тама объясните это! — загалдели женщины.
— Да! Бляхи свои, тельняшки да медали нацепите…
— И хлопца к делу приспособите, и здеся нам спокойнее будет. Давайте, мужики. Или слабо?
Лора Борисовна, хрупкие плечи приподняв, опять заплакала и потянулась было непутевого племянника обнять, но он не дался, убежал.
Корешей не было как назло. Пришлось наедине с собой остаться. Стоял в холодной темной подворотне, подперев стену согнутой ногой, плевался в свой же окурок прицельно, длинно, на тетю свою обиду пережевывал, переживал. «Ну съел суп, б… Так что, за это сразу из дома поскорей куда-то в мореходку сунуть, да?!» Вспомнил еще былые прегрешения тетины. В этой связи перед глазами всплыл сказочный белый дворец посреди моря, что появился вдруг из-под крыла, когда мальчонкой привелось лететь на самолете. «А может быть, приснилось это? Попросту задремал тогда, как говорила Лорик? Чего-то не идет она искать меня? Ладно, еще немного постою здесь, подожду». Дождался. Конечно, поартачился немного, руку повырывал из слабых пальцев тети, однако смилостивился, пошел домой и сразу же заснул, добравшись до своей кроватки-коротышки.
На тех же 11,7 кв. м всей их жилплощади, под стеганым старым одеялом — все, что осталось от вывезенного в эвакуацию из Киева, — Лора Борисовна свою какую-то смотрела кинохронику. О чем ей думалось? Об ее некогда упущенных возможностях? Об умершей сестре? О родственниках, что остались в Бабьем Яре?
Проснулся утром Яник под привычный стрекот тетиной пишущей машинки, осознал, что день-то — выходной и можно поваляться, даже поспать еще. Однако под шепелявый возглас передвигаемой каретки в памяти всплыла одна ужасная история, которая в домашней, устной летописи носила неприличное название. Лора Борисовна обычно, едва лишь тот случай вспомнив, манерно подносила руку к сердцу. Возможно, этот жест мог косвенно свидетельствовать, что ее дед, действительно, имел кондитерское заведение на Крещатике.
Лора Борисовна сама, конечно, и не думала об этом. Насколько себя Яник помнил, она всегда брала работу на дом. Кормилица-машинка водружалась на табуретку, под ножки ей — плоская подушечка, чтобы не досаждать соседям — и тюк-тюк-тюк… А Яник, маленький, устраивался напротив прямо на полу и либо играл «в солдатики» разрозненными костяшками домино, либо следил завороженно, как вырастает лист бумаги над машинкой, растет и потом нехотя загибается, усеянный рядами буковок. Вот так и научился он читать уже годам к пяти, если не раньше, но… «кверх ногами», как принято выражаться. И позже в школе из-за этого пришлось с ним долго мучиться учителкам. Он все норовил букварь к себе привычной стороною повернуть.
Однажды Лора Борисовна, сноровисто стуча — скорей за «левую» работу взяться! — перебеляла «Протокол торжественного собрания, посвященного дню рождения Любимого, Незаменимого Отца народов Союза Советских…» А Яник по мере изгибания листа губами шевелил: «Тэ… О… Рэ…» — и так далее. Но вдруг…
— Лор… Лорик, должно быть — Сэ — О — Бэ… «собрание», а у тебя — О — Бэ — Сэ — Рэ…
— Что? Что?! — Тетя вчиталась и лист выхватила, чуть не сломав машинку, начала рвать его в мельчайшие клочки. — Ты представляешь?! Нет, ты не представляешь! Ты же меня… Да и себя, конечно… Ты ж нас спас!
Вскоре Незаменимый как раз помер, а еще через некоторое время началось именно то, что напророчили быстрые пальцы тетки-машинистки. Но только что это изменило бы уже, не окажись когда-то раньше маленький Яник столь глазастым? «Так что, выходит, спас тогда. Да, спас! А вот теперь она, чтобы избавиться, меня куда-то в мореходку соглашается отдать?!»
Само училище безотносительно к «измене» тетиной, которую он чутко уловил, в нем отвращения не вызывало: там форма, всякие нашивки, внимание девочек… И школа уже — одна скука! Да, так-то оно так, но в мореходке — настоящая военка, дисциплина. А дома с Лориком привычно все, накатанно, словно по рельсам. Так бы и дальше…
Яник зевнул. Последней связной мыслью сквозь дремоту было: «Э-э, дяди Володи поболтали да забудут. Мало ли что бабьё кричало… Очень уж надо мужикам из-за меня идти куда-то разговаривать?»
Ошибся он.
При всем бесспорном неудобстве коммуналок, похоже, только они и оставались в советскую эпоху единственным оазисом неподконтрольного властям коллективизма. На общих кухнях, иной раз в кастрюльных испарениях решались, по сути, почти такие же вопросы, что сельский сход ВСЕМ МИРОМ решал на вытоптанном поколениями пустыре, где хороводилась весною молодежь, зимой — стенка на стенку дралась. Решал МИР помочь сруб поставить погорельцу или же в город ходоков послать, которых там, возле «парадного подъезда», поэт утречком, оторвавшись от зеленого сукна, и увидал.
Мирок кухонно-коммунальный, вероятно, при непосредственном участии «ночных кукушек» — жен не дал Володям позабыть об обещании. И те однажды на выходные пиджаки матросские награды нацепили, тельняшки полосатые надели и двинулись в училище. Кто-то плеснул воды из кружки вслед им для удачи. Лора Борисовна в карман Володи…енко что-то сунула.
Вернулись мужики (не скоро) весьма довольные собой, принесли водку. И отчет их о походе протекал уже во время импровизированного общего застолья. Если верить словам уже подвыпивших героев, то самым трудным для них было пройти в училище, а там уж они сразу очень нужного человека встретили. Он в спорткостюме был, секундомер на шее, сразу понятно, что — физрук. Ему сказали: «Наш парень стометровку пробегает на разряд. А?.. Как вы?..» Он сразу все усек, дал номер телефона свой, чтобы ближе к экзаменам напомнили.
Яник внимал, у старших набираясь опыта: уж он-то знал, что никогда не бегал на разряд. Жены, понятно, восхищались находчивостью своих мореманов. А те признались, что сразу после этого вдруг сдрейфили, как в самоволке перед патрулем! Это их, молча, взглядом притянул к себе вполне военный капитан третьего ранга при золотых погонах, с нашивками на рукавах. И стали они что-то робко бормотать наперебой о «племяннике»: «Хороший хлопец, удалой, но без мужской руки живет при тете… Сирота. Хорошо, если бы его в ежовы рукавицы здеся…» Кап-три прервал их.
— Отбой! Все. Понял. Только, матросы, не завуч я здесь, я — зам по строевой. Если экзамены ваш хлопец не завалит… Давайте его позывные. Не забуду. — Услышав: Фишман, — он по очереди пытливо глянул на просителей. — Так чей племяш-то, а?
Володи за столом уже в подпитии улыбчиво признались, что хором чуть было не ответили: «Мой». А зампострой сказал: «С такой фамилией надо бы в рыбный техникум идти. Там почти все те же отделения, как у нас. Ладно, служивые, но я раз сказал, что не забуду, значит, всё. Свободны вы».
— Так что, смотри, не подведи нас, Янька, а то… — И Володя…енко красноречиво похлопал по своему флотскому ремню.
Вряд ли одно лишь это и подвигнуло Яника сесть за учебники. Разве охота на второй год остаться? Нельзя сказать, будто его вдруг обуяло дикое стремление в этом училище учиться, но провалиться там на экзаменах он боялся, может быть, инстинктивно опасаясь первого настоящего провала в жизни. Сидел, зубрил. Лора Борисовна нарадоваться не могла. А Яник все же потихоньку продолжал дуться на нее. «Пошел бы поиграл в футбол немного», — иной раз вырывалось у нее. Отмахивался он. И в самом деле неохота ему было. Наверно, потому и дулся-злился он, что выгоняли, выталкивали его из детства.
Наконец, подошли приемные экзамены. В свежей рубашке абитуриент рассовывал «сдувалки» по карманам. Лора Борсовна всплакнула потихоньку. А мадам… енко плеснула вслед воды из кружки. Другая из кухонных матрон перекрестила в спину. Все, что могло, гнездо родное для птенца свершило. Расправляй крылышки, лети!
В глубоком колодце училищного двора, где долго топтались, неумело строясь на перекличку, Яник, как на уроке по военной подготовке в школе, свою фамилию услышав, зычно выкрикнул: «Здесь!» — и на себе уловил, почувствовал ответно чуть больше задержавшийся, чем на других, внимательный взгляд подтянутого офицера.
— А кто этот майор, не знаешь ты, а? — спросил соседа.
Тот покосился, фыркнул тихо.
— Майоров нет на флоте. Капитан третьего ранга это. «Корветен капитан» когда-то называлось.
Понятно, парень-то совсем домашний, фраерок; и Яник локтем толканул его: «Заткнись!» Тот удивленно покосился на соседа, пожал плечами молча, отодвинулся. Но вот первый экзамен, русский письменный, и они — за одним столом: на одну букву оба, парень — Федоров. Он был повыше более крепенького Яника, потоньше, с интеллигентным, несколько девичьим лицом. В те еще не особо джинсовые годы «Левиса» хорошие на нем. Писал он споро, лишь иногда помаргивал задумчиво. «Эх-х, если б можно было один и тот же вариант писать! — подумал Яник. — Сдувал бы у него — и всё. А то, как Лорик говорит, я в слове из трех букв…» И все-таки нашел он выход. Когда сосед уже поднялся было, чтоб сдать свою работу, Яник железно сжал его ногу под столом: «Проверь. Прошу!»
Тот покосился, стряхнул с ноги чужую руку, но принял сдвоенный, проштемпелеванный комиссией листок и честно принялся вычитывать да исправлять ошибки ручкой автора. А Яник себя мысленно за наглость похвалил и на том же дословесном уровне решил усвоить именно этот стиль поведения в училище, если… Он даже мысленно боялся слова ПОСТУПЛЮ, чтобы не сглазить! Кто полагает, что суеверие удел лишь пожилых людей, тот о-очень ошибается.
К следующему экзамену пришло уже народу заметно меньше. Выходит, кое-кто схватил и двойки? Яник четверку получил. Эту победу, чуть ли не первую в своей короткой жизни, он полностью приписал себе: «Я нажал, я заставил этого пижончика!..» Тете о той своей победе он не поведал, разумеется, а вот ребятам с улицы рассказывал, хвастался. Но радоваться долго не пришлось: над головой уже нависла математика тем греческим мечом… «Как там его? Забыл название…» Пришлось засесть за сотворение шпаргалок. Лишь юные глаза могли без лупы что-либо рассмотреть на листиках чуть более почтовой марки. Почти весь курс за семилетку поместился! И кое-что даже запомнилось и понялось из недослушанного, недопонятого в школе.
А на экзамене кудлатый, странного вида педагог, в помятых брюках и несвежей тенниске, словно обрадовался абитуриенту.
— А-а… Фишман?.. Фишман… Это обязывает. Давай-ка свой листок. К доске — потом. Если понадобится, если… Ну-ка, посмотрим… а2 + b2 =… Подобие треугольников. Квадрат гипотенузы равен… Допустим, ты все это не сдувал и у тебя в кармане нет сдувалок. Обыскивать не буду. Допускаю. А вот скажи-ка мне, что есть такое «ноль»?
Яник почувствовал подвох в простом вопросе.
— Ноль — это ничего. А что?
— Ты мне не задавай вопросы! Я — задаю! А может ли быть что-то меньше ничего?
— Н-ну меньше ничего — только долги. Ну, значит, с минусом. Значит, все отрицательные числа.
— «Долги»… Хм-м… Уже знаешь это? Давай-ка попробуй на доске мне доказать, что медиана треугольника меньше его полупериметра, и уходи. Знаешь такую теорему?
Яник сначала решил было, что он ослышался. Как же не знать ему, если он только что на листке сам эту теорему выводил? Воспользоваться заготовленной шпаргалкой не решился. Может быть, где-нибудь ошибку допустил? И он, себя еще раз проверяя, не очень смело принялся мелом строить треугольник на доске. Мел — вообще привычное оружие учителя, ручки — оружие ученика, а мел то крошится, то оставляет чуть заметный след. Наконец, кончил он свое творение, еще раз оглядел, пытаясь высмотреть ошибку, и обернулся к экзаменаторам-мучителям, мол, делайте со мною, что хотите: вот — как умею!.. Всё.
— А почему так неуверенно? — сказал тот самый капитан третьего ранга. — Бодрее надо.
— Откуда же «бодрее»?.. — Кудлатый в тенниске развел руками, хмыкнул тихо. — Наш человек… Что ж вы хотите? Иди, Фишман, иди. Четверка, — молодым, чутким ухом Яник уловил.
— Ваш человек… Так и поставьте пять, Арон Григорьевич.
