Читаем Чистая онлайн бесплатно

Я пишу, чтобы успокоить сердце. Когда слова остаются только в голове, они бьются там, как птица о стекло. Но стоит положить их на бумагу и крылья складываются, дыхание становится ровнее. Мне кажется, в этот момент их уже можно доверить чему-то большему, чем я сама.

Здесь тихо. Даже стены, кажется, дышат медленнее. Свет от лампы тёплый, ровный, без резких теней. В такие минуты я чувствую себя прозрачной, как утренний лёд на лужах — вроде бы есть, а вроде и нет.

Мне говорят, что я живу правильно. Что я полезна. Что Господь видит и благословляет труд, если в нём нет дурного намерения. Я стараюсь верить. Иногда мне даже кажется, что верю.

Быть полезной без вины — разве это не милость? Когда всё, что происходит, не исходит от тебя, но всё же проходит через тебя. Когда ты, как сосуд, в который что-то вливают, а потом выливают, не спрашивая, что ты думаешь. Это тонкая грань, но на ней, говорят, стоит истина.

Я помню первое утро после… работы. Свет был резким, как весной, когда солнце ещё холодное. Пальцы дрожали, а руки казались чужими, но тёплыми. Мне сказали, что это просто усталость, что такое бывает у всех. Я не стала спрашивать, у кого именно.

Бывает, мне снятся странные сны. Неясные, как отражение в мутной воде. В них есть голоса, которых я не знаю, и слова, которые будто сказаны мною. Иногда я ощущаю запахи, которых не помню наяву, или прикосновения, после которых кожа горит, хотя никого рядом нет. Я стараюсь не придавать этому значения. Говорят, такие сны приходят ко всем, и в них нет греха.

В храме учат, что грех это только то, что сделано по твоей воле. Всё остальное — испытание или долг. Я повторяю это, как молитву. Иногда по многу раз. Иногда даже ночью, просыпаясь от собственного крика.

Сегодня я снова записываю свои мысли, хотя не знаю, нужно ли. Просто… вдруг когда-нибудь я забуду, зачем всё это. Бывает, мне кажется, что память словно старое покрывало. Его нитки расходятся, и сквозь них уже видно то, что должно быть спрятано.

Я не знаю, почему пишу именно сегодня. Может быть, потому что утром дым свечи при моей молитве опустился вниз, а не поднялся. Это знак, что в душе есть сомнение. Но кому-то ведь нужно это сомнение хранить?

Говорят, завтра будет день, когда я снова смогу быть полезной. И я рада. Наверное.

У нас утро начинается одинаково везде — от северных шахт до южных садов. Колокольный звон, потом гимн, потом молитва, которую мы читаем, глядя в экран. Экран есть в каждой квартире, и отключить его нельзя. В храме говорят, что он, как окно в небеса. В школе нас учили, что это канал прямой связи с Патриархией. На экране видно лицо патриарха или одного из его помощников. Каждый день они говорят немного разное. Сегодня говорили о верности, вчера — о чистоте помыслов.

На улице после молитвы всегда шумно. Машины гудят, люди спешат. У нас на каждом перекрёстке стоят таблички из матового металла с выгравированными десятью заповедями. Под каждой виден номер статьи уголовного кодекса и краткое пояснение. «Не убей» — за нее наказание — изоляция до конца жизни. «Не укради» — общественные работы, конфискация имущества. «Не прелюбодействуй» — лишение статуса семьи.

Остальные я тоже знаю наизусть, потому что в детстве мы сдавали экзамены по ним. В случае успешной сдачи ты получаешь серебряную медаль «чистое сердце» и право участвовать в некоторых обрядах. Если не сдашь, то лишь смотришь, как участвуют другие.

Нас с детства учат тому, что «заповедь — это закон, а закон — это заповедь». Нарушил значит понёс наказание. И ещё учат, что «грех — это то, что ты делаешь по своей воле». Этот последний урок нам повторяли особенно часто, даже на уроках математики. Тогда я не понимала, зачем, но теперь, взрослея, вижу, что почти всё в жизни сводится к этой фразе.

В центре города есть Дом Покаяния. Он не похож ни на храм, ни на суд, но чем-то от каждого взял своё. Белый камень, двери из чёрного металла, позолоченные буквы над входом складываются во фразу «здесь очищается сердце». Внутри находятся длинные ряды кабин с одинаковыми креслами и прозрачными перегородками. В каждом кабинете находится государственный священник в серой рясе, который выслушивает и записывает. Записывают всё. Слова, жесты, даже паузы. Иногда покаяние уже готово заранее и достаточно просто поставить подпись. Откажешься — суд. На площади перед Домом всегда толпа, и люди стоят тихо, почти не разговаривая.

Наш храм — богатейшее место района. Купола сияют так, что в ясный день смотреть больно. Ступени выложены мрамором, ковры в притворе мягче, чем подушка у меня дома. По обе стороны входа стоят служители в белых сутанах и проверяют какие-то QR-знаки на запястьях. Без них не впускают. Священники говорят нам, что золото и мрамор это не роскошь, а символ чистоты: «Неужели, было бы лучше оставить дом Господа пустым».

Я иногда замечаю, что витражи в храме показывают сцены, где лица святых странно похожи на нынешних правителей. Мне кажется, раньше так не было. Но в учебниках истории лица всегда были другими, так что, может, я просто ошибаюсь.

На площадях стоят огромные экраны. Днём они показывают новости. Кого наградили за служение. Сколько человек прошло очищение. Как идёт строительство нового кафедрального собора. Между сюжетами вставляют рекламу корпораций. В рекламных видеороликах я вижу светлые комнаты, улыбающихся людей, и фразы вроде «чистое сердце — чистая жизнь» или «служи с радостью — получай с благодарностью». Иногда реклама и проповедь идут так вперемешку, что уже и не понять, где заканчивается одно и начинается другое.

Один ролик я помню особенно хорошо. Там был мужчина в рабочей форме с браслетом на запястье. Он улыбался и говорил: «Воля — это дар. Не позволяй ей заблудиться. Отдай её на служение, и ты будешь чист». Мимо шёл мой сосед и перекрестился. Я тоже перекрестилась.

На улицах всегда можно встретить людей в серых плащах с эмблемой в виде креста и глаза. Их называют наставниками. Они не священники, но могут остановить любого и спросить: «Чисто ли твоё сердце сегодня?» Я всегда отвечаю «Да». Однажды наставник попросил мою подругу Мару пройти в Дом Покаяния «для профилактики». Она вернулась тихая и бледная, и мы больше об этом не говорили.

Иногда я думаю, что наш мир устроен так, чтобы мы не задавали лишних вопросов. Заповеди, кодекс, наставники, проповеди, реклама. Всё это соединяется в картину без пустых мест. В этой картине я лишь маленький кусочек, и моё дело — быть на своём месте.

Сегодня в храме читали проповедь о смирении. Настоятель говорил, что отказ служить — это форма гордыни. Он долго смотрел в зал, а потом его взгляд задержался на мне. После службы ко мне подошла женщина в светлом платье и сказала: «Вы ведь работаете? Это хорошо. Господь любит трудящихся». Я кивнула, хотя не знаю, о каком труде она говорила.

По дороге домой я взяла у мальчика на углу листовку. На ней — сияющий человек и надпись «свобода в служении». Я сложила её пополам и положила в карман. Дома, глядя на металлическую табличку над дверью «Дом чистого сердца», я подумала, что скоро получу новую отметку в досье о том, что моё служение обновлено. Это значит, я полезна. А значит, чиста.

Я стараюсь верить в это.

Долги у нас копились тихо. Никто не стучал в дверь, не угрожал, не писал повесток. Просто каждые два месяца на браслете загоралась жёлтая метка — напоминание о задолженности. Мама старалась не смотреть на неё, а я — не спрашивать, сколько именно. В нашем доме разговоры о деньгах всегда звучали как шёпот, будто даже стены могли донести.

Отец ушёл, когда мне было десять. Тогда мы ещё жили в другой квартире, без таблички «Дом чистого сердца» над дверью. Мама говорила, что всё изменится к лучшему, но лучше стало только в том, что теперь у нас было меньше мебели — и меньше пыли.

Когда пришёл вербовщик, я сначала подумала, что он из церкви. На нём был серый костюм и маленький металлический крестик на лацкане. Он представился «координатором по трудоустройству» и показал удостоверение с гербом государства и логотипом корпорации «Евхаристия Сервис». Логотип был в форме раскрытых ладоней, в центре которых сияло маленькое солнце.

— Мы ищем людей с чистым досье, — сказал он. — Ваши показатели идеальны.

Я не знала, какие у меня показатели, но знала, что в досье есть всё: посещения храма, участие в обрядах, оценки за экзамены по заповедям, даже уровень смирения — его считают по реакции на проповеди и наставления.

Координатор говорил мягко, словно читал молитву. Он рассказал, что есть особая форма службы, которую благословляет сама Патриархия. Служба без греха, потому что воля в это время «на хранении». Служба, за которую платят так, что можно за год выплатить все долги. Он не сказал, в чём именно заключается работа, но несколько раз повторил слова «безопасно», «полезно» и «чисто».

Мама слушала, прижимая ладони к коленям. Когда он ушёл, она сказала: — Это знак. Не каждому дают такую возможность.

Через два дня меня вызвали в Центр согласований. Здание было похоже на банк: стеклянные стены, внутри всё белое и тихое. На входе я приложила браслет к сканеру, и на экране высветилось моё имя, дата рождения, уровень чистоты воли — девяносто восемь процентов. Охранник в серой форме улыбнулся и пропустил меня.

Сначала был медосмотр. Белые коридоры, мягкий свет, запах антисептика. Врачи в масках почти не разговаривали, только иногда просили «не двигаться» или «смотреть прямо». Один из них коснулся моих висков какими-то холодными пластинами, и в голове на миг стало тихо, как будто выключили все мысли. Он сказал, что это проверка совместимости.

Потом был разговор с инспектором из отдела Патриархии. На стене за его спиной висел большой крест и портрет патриарха. Инспектор задал несколько вопросов: верю ли я, знаю ли заповеди, готова ли служить. Я отвечала «да» на всё, и он кивал, словно это было очевидно. В конце он сказал:

— Воля — это дар. Передавая её на хранение, вы не теряете, а умножаете её ценность.

Перед подписанием контракта меня благословил настоятель нашего храма. Он возложил ладонь на мой лоб, прочитал короткую молитву и сказал:

— Ты будешь служить без греха. Это редкий дар.

В контракте было много слов, которые я не поняла: «интерфейсное подключение», «синхронизация сенсорного блока», «автономный оператор». Но в конце стояло: «Все действия, совершённые в период служения, не относятся к субъекту». Я знала, что это значит: всё, что будет сделано, не считается моим поступком.

Когда я расписалась, браслет на запястье мигнул зелёным. Координатор сказал:

— Добро пожаловать в круг служащих. Ваш первый день — завтра.

Ночь перед этим я почти не спала. В голове крутились слова инспектора: «Передавая волю на хранение, вы умножаете её ценность». Мне хотелось верить, что это правда.

Утром меня привезли в здание корпорации. Оно было выше любого храма, который я видела. Внутри пахло чем-то сладким и пряным, как в праздник. Меня проводили в комнату с мягким креслом и чем-то вроде шлема на подлокотнике.

— Сядьте удобно. Расслабьтесь, — сказал кто-то за спиной.

Холод коснулся висков. Звуки стали тише. Свет стал мягче. Мысли растворились.

Потом был сон. Или, может, не сон. В нём были огни, тепло и какой-то шёпот. Когда я открыла глаза, за окном уже был вечер, а координатор улыбался:

— Поздравляю. Вы послужили сегодня на благо общества.

Я улыбнулась в ответ.

Говорят, что к службе привыкаешь. Координатор уверял, что пройдёт месяц-другой, и я буду возвращаться домой так же легко, как с рынка. Но в первый месяц я каждый раз возвращалась как после долгого пути пешком. Мышцы ныли, глаза тяжелели, а голова была пустой, словно я читала вслух молитву несколько часов подряд. Мама говорила, что это нормально и что «служение требует сил».

Утром, когда я смотрю в зеркало, кожа иногда кажется чуть бледнее, чем вчера. Бывает, я замечаю на запястьях лёгкие красные следы, как от мягких ремешков. А иногда — запах, который не мой. Он пряный, тёплый, словно от чужой одежды. Я стараюсь не думать об этом.

В промежутках между службами жизнь течёт как обычно. Утренние молитвы перед экраном, короткая дорога до рынка, визиты в храм. Везде звучат одни и те же слова: «Служи с радостью — получай с благодарностью», «Воля — это дар, доверь его Господу». Иногда они накладываются друг на друга. Часто на экране в магазине идёт ролик корпорации, а из ближайшего динамика звучит запись проповеди. И уже не понять, кто говорит.

На рынке у входа стоит голографический наставник. Это мужчина в серой рясе и с эмблемой глаза на груди. Он приветствует всех одинаковой фразой:

— Чистого дня. Пусть ваши руки будут свободны от греха, а воля всегда под защитой.

Никто из прохожих не отвечает. Мы привыкли, что он просто часть улицы, как фонарь или указатель.

Рекламы корпораций теперь повсюду. Одна из них — «Евхаристия Сервис». Её реклама запомнилась мне особенно. Белый зал, в нём молодая женщина в длинном платье. Она держит руки на груди и говорит:

— Я счастлива служить. Когда моя воля в надёжных руках, я чиста, как дитя.

Потом в кадре появляется мужчина в сером костюме:

— Ваше тело — это дар любви божьей. Доверьте его нам, и вы будете ближе к Богу.

На экране загорается логотип. На нем изображены раскрытые ладони и солнце. После таких роликов я всегда чувствую лёгкое тепло, как после молитвы.

Служба проходит тихо. Меня приводят в комнату, я сажусь в кресло, холод касается моих висков. Всё уходит в туман. А потом я просыпаюсь — в другой одежде, с другим временем за окном. Иногда кажется, что прошло несколько часов. А иногда — всего минуты.

Но последнее время в этом тумане что-то стало шевелиться. Сначала я думала, что это просто сны.

В одном из снов, который я запомнила, я иду по коридору. Стены вокруг красные, как будто обиты бархатом. Кто-то идёт рядом. Его рука касается моей. Я не вижу лица, только чувствую его тепло.

В другом — я слышу смех. Громкий, мужской. И свой голос. Он звучит мягко. Но слова я не могу разобрать. Будто мой язык не мой, а чужой.

Иногда это не картинки и не звуки, а ощущения. Я словно чувствую тяжесть на плечах, дыхание у шеи, вкус чего-то сладкого на губах. Я просыпаюсь, и этот сон уходит. Ненадолго.

Я решила записывать все свои сны в тетрадь. Нашла старую, с выцветшей обложкой, куда в школе мы писали стихи на уроках литературы. Теперь там — даты и короткие фразы.

«Коридор. Красные стены.»

«Смех. Голос. Непонятные слова.»

«Запах меда. Тепло на коже.»

«Шёпот. Смотри на меня.»

Мама однажды увидела, как я пишу, и спросила, что это. Я сказала — стихи. Она кивнула и больше не спрашивала.