Читаем Чикшулуб онлайн бесплатно
Чикшулуб
Т. Корагессан Бойл
Chicxulub
Моя дочь идёт по обочине шоссе поздним вечером и время, честно говоря, слишком позднее, нежели позволено быть одной на улице девочке семнадцати лет, даже в таком безопасном городке как наш. Тем более, когда идет дождь, первый этой осенью, и асфальт покрыт столь тонкой скользкой несмешиваемой смесью воды и битума, что даже автоледи, пребывающей в своих лучших кондициях, а не той, которая прежде чем сесть за руль уже пропустила парочку яблочных мартини да тройку высоких бокалов Пино Нуар, придётся ещё попыхтеть, чтоб её авто не выскочило на тротуар, ливнесток, кустарник или центральную разделительную полосу, не дай боже ... Впрочем, я, собственно, хотел поговорить не об этом, или, во всяком случае, не прямо сейчас.
Слыхали о Тунгуске? Что в России?
Это район последнего известного науке столкновения с земной поверхностью крупногабаритного космического объекта, случившегося около ста лет назад. Но это не совсем так – на самом деле, метеор диаметром предположительно 55 метров до земли не долетел. Энергия прохождения метеорита сквозь атмосферу, мощное давление и нагрев её перед ним, привело к его взрыву на высоте около 8 км от земли, хотя термин "взрыв" не совсем соответствует сути этого явления. Это была детонация – световая вспышка и ударная волна – взрывная мощность которой была в восемьсот раз выше атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. В полусотне километров от эпицентра катаклизма его взрывная волна настигла и сразила наповал целые стада скачущих от неё галопом северных оленей, а в полусотне километров в другую сторону одежда у какого-то охотника вспыхнула как факел, даже невзирая на то, что он перед этим был свален на землю. Около двух тысяч квадратных километров сибирской тайги были сровнены с землей в один миг. Припозднись этот метеор лишь на каких-то четыре часа, то он ахнул бы над Санкт-Петербургом, истребив всё живое в этом знаменитом городе архитектурного стиля барокко. А ведь он был каменной глыбой всего лишь каких-то 55 метров в диаметре.
К чему я клоню? А к тому, что лучше бы вам встать на колени да помолиться своим богам, поскольку этот гигантский вращающийся шар, на котором мы летаем, каждый год пересекает орбиты порядка двадцати миллионов астероидов, из которых как минимум тысяча имеют диаметр более полутора километров.
Но вот моя дочь. Она сейчас где-то там под дождем, в темноте, идёт домой. Мы с Морин купили ей машину, Хонда-Сивик, самую безопасную штуковину из всех, что ездят на четырех колесах, да только вот беда, она подержанная или "секонд-хэнд" на дилерском жаргоне, и, как водится, пока что пребывает на автосервисе из-за проблем с трансмиссией, ну а так как дочке сегодня просто приспичило встретиться с подругами в торговом центре, чтоб посудачить да похихикать, помахивая сдвоенными палочками с гладкими радужными ломтиками сырой рыбы и маринованного имбиря, то её туда подбросила подруга Кимберли, которая должна была завезти её и назад домой. У нашей дочки, Мэдди, есть мобилка и, в принципе, она могла бы позвонить нам, но не позвонила ... или так оно выглядит. И вот она идёт пешком, под дождем. А Элис К. Питерман из дома №16 по Брайер-лейн, белая, разведенка, риэлтор с фирмы Хайпириэн, которая в баре сначала ковырялась в салате, а потом забыла на барной стойке свои очки, не справляется с управлением своей легковушкой.
Время уже за полночь. Я лежу, в чём мать родила, в постели с книгой, не в силах сосредоточиться на словосочетаниях и строго нисходящих абзацах, поскольку Морин сейчас в ванной облачается в прозрачный черный пеньюар, купленный ей мною в магазине Викториез-сикрит к дню её рождения, и каждый её звук – скрип петель дверцы туалетного шкафчика, шорох зубной щетки при чистке зубов, шум воды из крана – заводит меня. Я зажег свечу и жду, когда Морин войдет в спальню, чтоб затем погасить свет. Перед этим мы пили коктейли, а к ужину бутылочку вина, потом, сидя рядышком на диване у камина, пустили по кругу косячок, ведь нашей дочери не было дома и мы могли сделать это так, чтобы никто ничего не узнал. Я прислушивался к тихим звукам из ванной, соблазнительным, пьянящим. Я уже готов. Не то слово, как готов. – Эй, – зову я, понижая голос, – ну ты идёшь или нет? Ты же не заставишь меня ждать всю ночь?
В дверном проеме появляется её лицо, сквозь облегающий черный шелк просвечиваются светлые очертания её грудей и темные соски. – О, ты ждёшь меня? – говорит она, превращая это в игру. Она застывает у двери и я вижу, как на её губах возникает улыбка наслаждения моментом и желания продлить его. – А то я подумала, не спуститься ли мне во двор да поработать немного в саду – не надолго, может, на пару часиков. Ну, знаешь ли, разбросать навозика, подсыпать перегнойчика под розы. Ты ведь подождёшь меня, да?
Тут вдруг звонит телефон.
В течение первых двух звонков мы тупо пялимся друг на друга, после чего Морин говорит, – Я лучше возьму трубку, – а я ей, – Нет-нет, не вздумай. Нам не до чего. И не до кого.
Но она уже идёт.
– Не вздумай, – ору я ей, а её голос отзывается, – А если это Мэдди? – и потом я вижу, как она прижав губы к трубке, шепчет, – Алло?
В ночь, когда взорвался тунгусский метеорит, небосвод над Европой был неестественно ярким – даже в таком отдаленном от эпицентра взрыва Лондоне люди среди ночи гуляли в парках, под открытым небом читали романы, на полях продолжали пастись овцы, а на деревьях встревоженно суетились птицы. Ни звезд, ни луны видно не было – лишь блеклый мерцающий свет, словно бы весь цвет неба вылинял. И всё же та "белая ночь" и гибель тех несчастных сибирских оленей были пустяками в сравнении с тем, что случилось бы, если бы в земную атмосферу вторгся ещё более крупный космический объект. По статистике объекты более ста метров в диаметре бомбардируют нашу планету раз в пять тысяч лет, а астероиды размером в восемьсот метров штурмуют её с интервалами в триста тысяч лет. Да, триста тысяч лет – это долгое время по любым меркам. Однако если – когда – такое столкновение всё же случится, то взрыв мощностью порядка миллиона мегатонн укроет всю атмосферу пылью, после чего вся поверхность планеты покроется толстым слоем льда, который уничтожит практически всю растительность на срок более одного года. Не будет ни урожаев, ни кормов, ни солнечного света.
Случилось ДТП, сообщил голос на другом конце телефонной линии моей жене, жертвой которого, в соответствии с удостоверением личности, найденном медиками в её сумочке, стала Маделин Бин, проживающая в доме №1337 по Лорел-драйв. (Эта маленькая, не больше книги в твёрдом переплете, сумочка с узким ремешком и серебряной защёлкой, вонзившейся от удара при наезде в мышечную ткань под её рукой на глубину 12 миллиметров, была точно такой же, как носят все девушки, словно она является частью униформы.) Затем голос спросил у жены, кем она приходится пострадавшей – матерью или опекуншей.
Я слышу, как жена отвечает, – Я – её мама. – Тут её голос срывается, – С ней всё в пор...?
Нет, на такие вопросы они не отвечают, не дают такой информации, тем более, по телефону. Следующие десять секунд мы проводим в осознании жуткой беды, жена оцепенело застывает на месте с телефонной трубкой в руке, словно это какой-то неопознанный объект, найденный ею на улице, а я соскакиваю с кровати чтобы схватить свои штаны и туфли ... где же мои туфли? Ключи от тачки? Мой бумажник? Это была самая настоящая паника – полное разуверение и потеря самоконтроля, озвучивание запретных имён, отчаянная попытка отдышаться как после удара кулаком под дых. Всё, что я нашёлся сказать, чтобы хоть услышать собственный голос, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию, было: – Она попала в ДТП. Это они сказали?
– Её сбила машина. С ней всё в ... нет, они не знают. Она в реанимации.
– Какая больница? Они сказали, какая больница?
Жена тоже начинает суетиться, её пеньюар сейчас нелеп, неадекватен ситуации, стянув его через голову, она швыряет его на пол и тут же хватает блузку, шорты, вьетнамки, – все, что попало, чтобы прикрыть свою наготу и выскочить из дому. Из кухни доносится визг нашей собаки. Снаружи слышен гул дождя по крыше, усиливающийся до грохота в ливнестоках. Я наплевал на туфли – нет никаких туфлей, не существует в природе, – а моя рубашка болтается на плечах как тряпка, незастёгнутая, мятая, полы не заправлены. И вот мы в машине, дворник с водительской стороны колбасит невпопад со вторым, а ночь заглатывает нас своей черной пастью.
А ещё был Чикшулуб. Шестьдесят пять миллионов лет тому назад некий астероид (а, может, и комета – наверняка не знает никто) врезался в Землю в районе, известном сейчас как полуостров Юкатан. Исходя из размера ударного кратера (около ста девяноста двух километров в диаметре), этот объект, гигантский огненный шар, был размером порядка десяти километров в диаметре. После его взрыва день превратился в ночь, которая длилась так долго, что не менее семидесяти пяти процентов всех известных видов живых существ вымерло, включая динозавров практически во всех их разновидностях и численности, а также около девяноста процентов океанического планктона, что в свою очередь истощило пелагическую пищевую цепь. На какой же скорости он прилетел? Согласно наиболее точным расчетам его скорость составляла порядка 90000 километров в час, то есть в шестьдесят раз больше скорости пули. Астрофизики называют подобные объекты "терминаторами цивилизаций" и оценивают вероятность того, что катастрофа такого масштаба случится в течение жизни любого человека, составляет один к десяти тысячам, то есть такая же, как погибнуть в автокатастрофе в ближайшие десять месяцев, или, более наглядный пример, как дожить до ста лет вместе со своей супругой.
Всё, что я вижу, это окна, бесконечная вереница светящихся окон, громоздящихся одно поверх другого, уходящая в ночь, в то время, как наша машина проносится по проезду за табличкой "ТОЛЬКО ДЛЯ СПЕЦАВТОМОБИЛЕЙ" и вплотную притирается к бордюру. Обе двери одновременно распахиваются. Морин уже на тротуаре, уже захлопывает за собой дверь и бросается бежать, а я прямо по пятам за ней, бросив ключи в замке зажигания и включенными фары, бьющие в серое подбрюшье припаркованной по диагонали скорой помощи – да пусть заберут её, пусть кто-угодно заберет мою тачку и оставит себе навсегда, лишь бы сказали мне, что моя доченька жива. – Только скажите мне, – бормочу я, торопясь, запыхавшись, насквозь взмокший, – только скажите мне и она ваша, – это уже молитва, первая из длинной чередующейся их вереницы, адресованной ко всему одушевленному и неодушевленному, что может её услышать. А над нами небо в приступе ринита, черное вверху и серебристое снизу, дождь хлещет в продуваемые арки, чего я, впрочем, даже и не заметил бы, если б не то, что мы внезапно и мгновенно до нитки промокли, наши волосы спутаны и слиплись, одежда пристала к гладкому эпителию кожи, словно липучка для мух.
Бок о бок мы входим внутрь через испуганно отпрянувшие от нас двери, и мне почему-то приходит в голову, что больница – это фабрика смерти и что мы пришли в нее словно ходячие мертвецы – измученные, бледные, босые зомби. – Моя дочь, – говорю я медсестре у стойки регистратуры, – она ... нам звонили ... вы звонили. Она попала в аварию.
Морин, стоящая рядом, тянет себя за пальцы одной руки так, словно пытается стянуть с неё невидимую перчатку, плечи поникли, губы поджаты, промокшая блузка прилипла к телу как термоусадочная плёнка. – В автомобильную аварию.
– Имя? – спрашивает медсестра. (Что касается этой медсестры, то она молодая филиппинка с мутными глазами и формой лица, очень похожей на череп мертвеца, да и немудрено, ведь она каждый божий день видит смерть, которая ухудшает ей зрение. Поэтому она не видит нас. Она видит монитор компьютера, видит установленный в углу телеэкран и тени мелькающие там, она видит стены, пол и свет голой флуоресцентной трубчатой лампы. Но не нас. Не нас.)
На один оглушительный миг, дважды аукнувшийся у меня в ушах, я не могу вспомнить имя своей дочери – я представляю себе её, вгрызающуюся в гору учебников, сооруженную на столе в нашей столовой, где свет верхнего светильника создаёт из её волос нимб мученицы, когда она бросает на меня печальный взгляд, сопровождаемый жалобной улыбкой, как бы говорящими, "Для нынешнего школьника вся эта куча книг – обычное задание на день. Тебе очень повезло, пап, что ты уже не школьник." – а вот её имя моей памятью утеряно.
– Мэдди, – отвечает жена, – Маделин Бин.
Загипнотизированный, я наблюдаю, как бесплотные пальцы медсестры манипулируют мышью, а её глаза уткнулись в стоящий перед ней монитор. Щелчок. Еще щелчок. Затем её глаза поднимаются, чтобы запомнить нас так, чтобы не забыть нас даже после того, как они снова теряют нас из виду. – Она пока ещё в реанимации.
– Где это? – спрашиваю я настойчиво. – Какой кабинет? Куда нам пройти?
Тут в дело вмешивается голос Морин, примитивный, холодный, и то, что она произносит, не вопрос, не требование, это мольба: – Что с ней?
Снова щелчок мыши, хотя этот только для видимости, да и глаза совсем не отрываются от монитора. – Произошло ДТП, – отвечает медсестра. – Её привезла скорая помощь. Это всё, что я могу вам сообщить.
И в этот момент я осознаю, что мы тут не одни, что кроме нас под регистратурой топчется много прочего народу – таких же зомби как мы, наспех одетых и истекающих водой так, что бежевая ковровая дорожка на полу аж почернела, пропитавшись ею, – шаркающих, ноющих, цепляющихся друг к другу, с тоской и безысходностью в глазах. И почему, спрашиваю я себя, мне пуще всех, кого я когда-либо знал, ненавистна эта медсестра, эта молодая, ненамного старше моей дочери, девушка с волосами забранными в пучок и натянутой поверх него белой бейсболкой вроде сувенира, девушка, которая просто выполняет работу? Почему мне так хочется протянуть руки над разделяющей нас стойкой и быстро пробудить в ней ясное осознание терзающих меня чувствах ненависти, страха и страдания? Почему?
– Тед, – окликает меня Морин и я чувствую на своём локте её хватку, после чего мы вновь пускаемся в путь, торопливо, быстрым шагом, практически бегом, – прочь отсюда, вдоль по коридору под ярким светом ламп, которые и сами по себе смертоносны, в места похуже, гораздо хуже.
