Читаем Четыре встречи онлайн бесплатно
ЧЕТЫРЕ ВСТРЕЧИ
– Я такое для тебя придумала! Такое! – ликует Соня на том конце телефонного провода. – Видишь, среди ночи звоню!
– Вижу, – покосилась я на часы. – Говори уж.
– Слушай, напиши о любви!
– О любви? Н-да-а-а... Стоило из-за этого звонить... Еще и ночью. Ты же знаешь, я бабских романов терпеть не могу.
– А кто говорил, что дело не в сюжете, а в стиле, в подходе... Дескать, Бунин, Куприн...
– Но я-то не Бунин!
– Так и я в литературе не особо... Просто про лю-бовь люблю, – упорствует она. – И тебя люблю. По юности нашей скучаю. Возраст, наверное.
– Ну, если возраст... можно попробовать... Но только для тебя, – отвечаю. – Эпизодик какой-нибудь...
– Да хоть так. Только, чур, ты обещала!
– Я сказала «попробую».
Дальше что ни день – звонок: как героев назвала? сколько написала? как работается? хоть ссорься. Или пиши. А что писать-то? Начала вспоминать, додумывать, связывать и развязывать... что-то сюжетное наметилось, герои нарисовались, оживать стали, разговаривать, чув-ствовать, со временем на волю попросились...
Написанное письмо предназначено адресату и только ему, – оконченному роману требуется обнародо-вание. Письмо Соне было бы простым исполнением обещанного. Публикация – уже авантюра. Что ж, пусть авантюра. Но ради чего? или, говоря по-школьному, о чем думал автор, уходя (и уводя читателей) в мир своего вымысла и придуманных героев? Отвечу: автор думал, что жизнь – штука увлекательная и благородная. Ощутим ли мы ее глубину или примем за пустышку, милую забаву, случайную декорацию к собственному существованию, – это кому как выпадет.
___
Часть I. Встреча первая
Мяч, ало сверкнув влажными щечками, взмыл в го-лубизну весеннего неба и завис над оживленно шумящим, многолюдным двором, дразня разгоряченных футболом мальчишек, пугая мамочек с колясками и бабушек на ска-меечках; осмелевший от близости к солнцу, устремился в самый тенистый, дремучий уголок, звонко шлепнулся о мерзлую землю, игриво подскочил к долговязой девице в сером, – но, смущенный ее невидящим взглядом, неуклю-же плюхнулся на кочку, чубатую зимним сухотравьем, и потерянно завихлял по слякоти и ледовой крошке назад к стадиону. Обрадовано загалдели мальчишки, выдохнули мамочки, успокоились бабушки, а девица шагала все так же ровно и осторожно, как слепая.
В прежней школе ее, веселую непоседу с раскосыми глазами и вечно растрепанными косичками, любили и ру-гали за живость характера, а в этой не сложилось. Марину избегали, слегка подтравливали, она робела и уходила в себя – от общей неприязни, от серых стен, болотно-зеленых досок и черных шкафов... Все, что радовало глаз, – цветы на окнах да небо за окнами, – сопровождалось одергиваю-щим «хватит ворон считать! Смотрим в учебник!»
А как подготовка к выпускным началась, вообще головы не поднять:
– Не отвлекаемся! Помним об экзаменах!
О них забудешь! С утра до ночи: экзамены, экзаме-ны, экзамены... Сами извелись, ученикам роздыху не дают, родителей накачивают...
Матушку Марины, Варвару Владимировну и накачивать не надо. Ее запальчивая, яркая, страстная душа без подвигов и героики жить не умеет, – им одним верит. А вот дочке... – Что дочка? Так себе человечек, заурядный да бесталанный, и как ни влюблена в мать, как ни старает-ся заслужить ее благосклонности, уж больно себе на уме. Как такой верить? С той же учебой: в будни и в выходные до поздней ночи сидит, заучивает, записывает, – но огонька в глазах нет. Вот и горячится Варвара Владимировна, увещевает, что образование и человеческое достоинство нераздельны и дело не только в институтах и «корочках». Просто уважать личность непросвещенную и недоразви-тую (тем более дочь! – плоть от плоти) Варвара Владими-ровна никак не сможет.
Марине в этих увещеваниях все чаще пророчество слышится. Она вроде старается изо всех сил: о Соне (под-ружке по двору), рисовании и других глупостях забыто, все силы на учебу брошены. С утра до ночи – тетради, конспек-ты, учебники да страх Варвару Владимировну разочаро-вать, недостойной дочерью оказаться. И все равно ошибки случаются, а дурные предчувствия только навязчивей ста-новятся. Разве по дороге из школы домой забудешься, уне-сешься подальше от неизбежного, хотя бы на время, хотя бы мысленно.
К счастью, дорога до дома не близкая: без проис-шествий, аварий, задержек – почти час на трамвае. Час свободы от мыслей и чувств! Пускай ничего не меняющей, бездумной, бестолковой свободы, уводящей от страхов и тревог в пустоту беспамятства, – но как же Марина ей упи-валась! Еще до того, как сесть в трамвай (садилась она на кольце, где кроме нее в вагоне и людей-то не было), еще до того, как дойти до кольца, едва выйдя из школы, она впадала в душевное, – вернее, бездушное, – оцепене-ние, и уже ни весна, ни мальчиший гвалт, ни мяч, упавший ей прямо в ноги, не могли вернуть ее к реальности.
Лишь за несколько метров до кольца Марина «ожи-вала», высматривая «свой» трамвай, и заняв место у окош-ка, любовалась на знакомую до мелочей картину. В центре круглой асфальтированной площадки недвижным пауком темнела диспетчерская будка с недобрым взглядом грязных окошек, по кругу площадки серебристыми паутинками пе-ремигивались рельсы, на которых, втайне ожидая свободы, толпились цветастые свежеомытые составы.
Через минуту-другую Маринин трамвай вздрагивал, осторожно и медленно трогался, словно боясь привлечь внимание диспетчеров из паучьей будки, еле заметно выезжал с площадки, и выпутавшись из паутины кольца, вырывался, наконец, на проспект, на волю, – блестящий, звенящий, счастливый!
Час – это хорошо, это много: читай, зевай, смотри в окно... Главное, не спать. Некрасиво может получиться, некрасиво и невоспитанно. Впрочем, соображения этикета все чаще уступали силам природы, и только очнувшись, Марина понимала, что снова не заметила, как заснула. Вот и сейчас трамвай уже подползал к булочной, а невоспитанная пассажирка только-только протирала глаза. Ничего, до дома еще пара остановок, есть время очу-хаться, даже подразмяться, если соседнее место свободно. Но нет, – дядька какой-то сидит. Свободных мест полно, даже сдвоенных, – чего не отсядет? Задремал что ли? Краешком глаза окинула джинсы, серебристо-серую курт-ку, черную сумку, и вдруг показалось, что он не просто ря-дом сидит, а потому что с ней рядом. Может, не проснулась до конца, вот и мерещится всякое. Да что гадать, не проще ль выйти?
Едва подъехали к остановке, она с заполошным «чуть не проехала!» рванула на улицу и для пущей уверен-ности скрылась в булочной, дождалась, пока трамвай закро-ет двери, и лишь услышав уносящееся вдаль трамвайное «четче-звонче, четче-звонче», облегченно выдохнула и да-же обрадовалась: теперь и прогуляться можно, и, если ме-лочи хватит, мороженого купить! Вон его сколько: блестя-щего, манящего, в рожках, брикетах, – только выбирай... А транспортная романтика не по ее части, если это вообще романтика.
– А я тебя потерял! Жду, жду... – в булочную, луче-зарно улыбаясь, вошел мужчина в серебристой куртке, и прямиком к Марине. – Брать что-то будешь?
– Нет, – буркнула она, сердясь на себя, на него, на ни в чем не повинных покупательниц. Они что? ничего не видят? Смотрят, еще улыбаются, будто бы так и надо, одобряют вроде. От возмущения Марина споткнулась. А этот, из трамвая, галантно под локоток подхватил, да так и повел на выход, как давнюю знакомую:
– И хорошо, а то я соскучился, – просиял он, выводя неловкую, рассерженную спутницу.
«Сейчас развеселю», – вскипал в душе огонь смя-тенья. Но едва они вышли, и Марина, оттолкнув спутника, раскрыла рот, чтоб разразиться гневной тирадой, рядом возникла пожилая дама, увитая гроздьями пакетов:
– Так, ребятки... – начала она что-то перекладывать, вытаскивать, прятать, то и дело поглядывая на парочку. – Весна, стало быть! солнышко! А вы ссориться затеяли. Не дело это! Ты – (обратилась она к мужчине) – проси про-щения, а ты – (это уже к Марине) – прости дурака. И смо-трите мне! – добродушно пригрозила напоследок, и разобравшись с сумками, неожиданно легко зашагала прочь.
– Ну, прости дурака Алешку! – рассмеялся незваный спутник. Представился вроде.
Марина, – ни красотой, ни богатством форм не от-меченная, навыков общения и кокетства с мужским полом сроду не имевшая, – чему радуется этот дядечка-шутник никак понять не могла. Да и не очень стремилась. «А мо-жет, и никакой не шутник, а знакомый (мамин, например), ждет, когда я его узнаю», – Марина пригляделась. Годами намного старше, ростом чуть выше нее, подтянутый... «Алексей»... скорей уж «Алексей Иваныч» какой-нибудь. Нет, ни о чем. Волосы темные, лицо открытое, глаза голу-бые, немножко глубоко посажены (от этого блеск еще за-метней кажется), нос прямой. А губы... губы немного кап-ризные. Вернее, самые уголки губ, чуть пухлые, по-детски очень. Точно запомнилось бы. Нет, никакой он не зна-комый. Алексей не торопил, ждал, когда Марина успоко-ится (во напугал!) и гадал, с чего б это девушки от него бегать начали. За ним – случалось, а чтоб от него... – странно это. Да и девушка странная. Теплынь стоит! солн-це печет! В центре и снега уже нет, милые прелестницы чуть ни в летнем ходят, а эта – в куртке наглухо, сама бледная, измученная. В другой раз и не заметил бы...
Да и в этот не заметил, просто сел на единственно свободное место рядом со «спящей красавицей», в который раз прокли-ная свою аллергию на запах косметики, осторожно вдох-нул, но почувствовал только запах ветра и солнца. Вот тут и пригляделся внимательней: чистая, без косметики, кожа, ровный спокойный лоб, трогательно девчачьи, нещипаные брови, нежно-розовые веки, серебрящиеся лучики некра-шеных ресниц, губы естественные, дышащие (целуй не хо-чу, никакая аллергия не помешает), и сонная, счастливая улыбка. А глаза?... – глаза, наверное, светлые-светлые, как чистые воды. И то ли любопытство, то ли шальные мысли взыграли, – весна ведь! Да мало ли почему! – захотелось их цвет увидеть: серые или голубые? Из эстетических соображений захотелось. Вот и не спешил отсаживаться. Ждал. А когда девушка, пробудилась, – глаза темными оказались, почти черными, огромными, раскосыми. У него аж сердце екнуло. Еле успел следом выскочить, чтоб на гла-за эти наглядеться. Блажь, конечно, но не все ж по уму жить!
– Испугал я тебя? – прервал молчание Алексей.
– А вы не тыкайте, – отпускал Марину испуг (чего ей бояться? Вот проспект, вот люди, вот окна, до дома рукой подать), но раздражение нарастало: привязался ведь!
– А ты не выкайте! – веселился в ответ нежданный знакомый. – Скажи лучше, имя у тебя есть?
– А вам зачем? – недогадливый, что ли? сердилась Марина, или она чего-то не улавливает? Но зачем-то пред-ставилась, – Марина...
– Красивое имя. Слушай, Мариночка, у меня сегод-ня со временем никак. Давай, завтра встретимся? И весь вечер твой, ладно?
– Не ладно, – усмехнулась Марина. – Ни к чему это.
– У тебя кто-то есть? – (Наличие кавалера до сих пор было единственной причиной подобных отказов).
– Угу... Матушка, школа, экзамены...
– Что за экзамены?
– Выпускные. Марина выглядела чуть старше своего возраста, иногда досадовала на это, но сейчас с интересом наблюда-ла, как поведет себя этот дядечка, узнав, что она еще школь-ница. Правда, ходить ей в школьницах оставалось недолго, но все-таки... Алексей, хоть и не ждал такого поворота, не слишком смутился: девушки нынче развиты, а мимолетная симпатия и толика легкого флирта еще никому не вредили:
– Помню, помню: шпаргалки, записки, романтика... – продолжал он, излучая радость. – Значит, на выходных?!
– Нет, – как можно жестче отрезала Марина. Такой взрослый и такой непонятливый!
– Тогда вот! – он покопался в сумке, записал что-то на листке бумаге и протянул его Марине. – Позвони, как сможешь. Договорились?
Марина облегченно кивнула – наконец отстанет! – и небрежно сунула листок в карман (не забыть выкинуть! не дай бог, матушка найдет). Но Этот прощаться не соби-рался, тем более что девушка держалась спокойнее:
– А теперь, Мариш... можно так? У меня к тебе вопрос. Один-единственный, но очень важный! Для меня важный! Только давай отойдем. Шумно тут...
«Шумно ему! Подозревала же нехорошее! А если зря? Если человек порядочный, просто она не все знает и при-думывает невесть что? Лучше все-таки выслушать, разо-браться», – пронеслось в ее голове, и легким жестом пригласив Алексея присоединиться, она направилась в сто-рону от проспекта.
Они вышли на улочку, идущую вдоль проспекта и соединенную с ним проходными дворами. Здесь, в нескольких метрах от пыльного, ревущего центра было по-домашнему уютно. Жизнь текла тише и медленней. Деревья отбрасы-вали ажурные колышащиеся тени, пахло набухшими поч-ками, влажной корой и ожившей землей. На газонах проби-валась первая травка, белели высаженные осенью крокусы, – готовая натура для съемок... Алексей для романтического героя годился вполне... А вот Марина до героини не дотяги-вала. Тут нужно бы кого-то поярче, посмелей, и, да! по-симпатичнее, – иначе убедительной завязки не получится. Хотя – кого и в чем было убеждать?
– О! Кофеек! – свернул Алексей к киоску, притаив-шемуся в кустах акации. Все живое тянулось к солнцу, и только эти двое в тенистых зарослях, устроившись за од-ним из пустующих столиков, как будто чего-то ждали: он, в распахнутой куртке и бордовом свитере, улыбающийся солнышку, сверкающим окошкам, хлопотливым синичкам и еще бог знает чему, и она, нахохлившася, укутанная в се-рое, высматривающая что-то на темной поверхности исхо-дящего дурманом напитка и вдруг, словно разочарованная тщетностью поисков, вскинувшая на него взгляд:
– Я вас слушаю.
– Во-первых, не такой я и старый, так что лучше на «ты», – отвечал Алексей, пряча улыбку. Ну и глазища!!! Ясные, строгие! А ему б все играться. Пацан, да и только! – Во-вторых, скажи мне, Марина, – и с заговорщическим видом подался к ней, чтобы снова удивиться отсутствию косметики, – что это тебе снилось? Там, в трамвае?
– Не помню, – облегченно выдохнула Марина: может, теперь оставит в покое.
– Жаль. Ты во сне улыбалась... так спокойно, счаст-ливо... Редкое сочетание. Интересное. Обычно, как счастье, так бури, восторги, а у тебя умиротворение, безмятежность такая... Понимаешь?
