Читаем Четыре тысячи историй онлайн бесплатно

Анатолий Краснопольский

ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ ИСТОРИЙ

Повести Анатолия Краснопольсного "Я прошу тебя возвратиться" и "Четыре тысячи историй" посвящены военным медикам В них рассказывается о дерзновенном творческом поиске и подвиге солдат в белых халатах, их любви к людям, которым они своим каждодневным трудом возвращают здоровье, жизнь, счастье.

Вячеславу Павловичу Губенко

Время приближалось к обеду.

Полковник Костин подошел к стойке, за которой сидел дежурный по управлению госпиталя. Михаил Сте-дапович ждал свежую почту. Сегодня он читает лекцию для младшего медперсонала хирургического цикла, и последние новости, "самые-самые", как он любит говорить, были бы ой как кстати.

Он взял газеты и среди писем заметил конверт, адресованный полковнику Максимову. Вместо обратного адреса только одна фамилия - Ясникова. "Это пишет мать солдата", - мгновенно мелькнуло в голове. Постой, постой, как его звали? Валерий. Да, конечно, Валерий.

Но почему пишет мать? Почему не он сам? Что с парнем?

Замполит взял письмо, вошел к себе в кабинет и тут же позвонил своему другу, но никто не ответил. Тогда он набрал номер дежурной медсестры. На его вопросы она отвечала как-то уклончиво. Ему показалось, что от него чго-то скрывают. Тогда Костин направился в лабораторию, где работает жена полковника Максимова.

- Василий Петрович лечится, - сообщила супруга. - Он лежит в неврологическом отделении, радикулит скрутил. То ли эта весна сырая, то ли еще что...

А весна и в самом деле уже хозяйничала к госпитальном городке. Ветер раскачивал тополя и дубки. Блестевшее сквозь бегущие легкие облака солнце растопило снег, которого этой зимой было на редкость много.

Полковник Костин зашел в вестибюль неврологического отделения, поднялся на второй агаж. Постучал и комнату, которая именовалась отдельной палатой. Обхода не было. Он осторожно приоткрыл дверь.

- Можно?

И снова молчание. Михаил Степанович вошел в палату. На тумбочке заметил невыпитое лекарство. В пепельнице недокуренный "Беломор". На столе лежал только что вышедший журнал "Иностранная литература", раскрытый на страницах, где напечатана пьеса Бернарда Шоу "Дилемма доктора". Это одна из первых вещей великого ирландца. Она о цинизме врачей, о крушении личности... Замполит отложил журнал, его взгляд остановился на пижаме, небрежно брошенной на спинку стула, как видно, в спешке. Куда же запропастился сам больной?

Костин осторожно вышел из палаты и пошел в травматологическое отделение. Вошел в кабинет начальника отделения, но и здесь Максимова не оказалось.

Михаил Степанович сел к столу, положил перед собой письмо, разглядел штемпель. Письмо отправлено из Гусь-Хрустального. Все правильно. Он вспомнил, что Валерий был оттуда. Так что же там, в конверте?

В кабинет вошел майор Коваленко. Тучный, степенный обычно человек, сегодня он нервно, на ходу докуривал папиросу. Коллеги и в этом подражают своему шефу: курят неизменно "Беломор".

- Где же ваш шеф? - спросил замполит.

Юрий мнется, уклончиво говорит о каких-то делах, а потом все-таки признается:

- Оперирует он.

- Как? Он же болен!

Майор посерьезнел, затушил папиросу в пепельнице и, уходя,сказал:

- Трудная у нас минута, и без шефа никак нельзя.

Майор сказал правду: трудную минуту шеф ни с кем не делит. А сам небось еле на погах стоит. Характерец!

Сквозь стекло, покрывающее письменный стол, на Костина смотрело улыбчивое лицо дочери Василия Петровича Марины, а рядом лежало письмо из Гусь-Хрустального. Что же в нем? Вдруг почта принесла драматическую развязку истории, которая стала тогда гордостью всего госпиталя? Он, замполит, должен знать об этом и в случае чего подготовить своего друга, который такие ситуации переживает как свои личные потери и невзгоды. Но вскрывать чужие письма Михаил Степанович не умел. Он встал, прошелся по ковровой дорожке.

Как это было? Как это было?

...Военная машина "скорой помощи" прошла тоннель госпитальной арки и затормозила возле травматологического отделения. Люди, случайно оказавшиеся здесь, увидели на носилках, прикрытых одеялом, черное обугленное тело, перехваченное бинтами. Кто-то зачем-то поправил очки, кто-то спрятал в рукав сигарету. Больные, кто на костылях, кто с рукой, замурованной в гипс, посторонились у входа. Пострадавшего несли на второй этаж.

Конечно, начальник отделения был уже здесь, в госпитале.

- Ожог, - доложила ему дежурная медсестра.

Максимов знал по опыту многих лет, что это слово обычно произносят в сочетании с другими, выражающими степень термического поражения кожи. Но тут даже при первом беглом осмотре врачу становилось понятно:

надежды почти никакой.

- Рядовой Валерий Ясников, - только и добавила медсестра и вышла за дверь.

Максимов прошел к себе в кабинет. Впервые он вошел сюда давно, даже очень давно. Или это только кажется: тогда ему не было и сорока.

В тот день они познакомились. Новым коллегам, как водится у военных, Василий Петрович коротко рассказал о себе. Рано умер отец. Рос и воспитывался у бабушки. После окончания десятилетки, совпавшего с началом Великой Отечественной войны, по повестке военкомата был направлен в военно-медицинскую академию.

Закончил. И началась служба в гарнизонах - больших и малых. "Вот и все, - сказал он, - остальное узнаем друг о друге в процессе работы". Коллеги вышли.

"Несловоохотлив", - подумал тогда о нем замполит.

С минуту они оба молчали. Михаил Степанович подошел к окну. Оно выходило на главную аллею госпитальпого городка. От этой аллеи, как сосуды от артерии, разветвлялись узкие дорожки, идущие к другим отделениям, к центральной лаборатории, где в этот же день впервые приступила к работе и жена Максимова - Людмила Ивановна.

- Как устроились? - спросил Михаил Степанович.

- Устраиваюсь, - ответил Василий Петрович.

Михаил Степанович уселся в кресло, почему-то повел глазами по кабинету, от пола по стенам до потолка, словно прикидывал: а не пора ли ремонт делать? Потом спросил:

- Василий Петрович, скажите, сколько вы сделали операций?

Максимову этот вопрос не понравился. Разве в количестве дело? Кто начинает свое знакомство с сухой арифметики? Но Василий Петрович не показал своего недовольства и сдержанно ответил:

- Всех не считал.

- Ну а тех людей, которые не могли бы жить, если бы не ваша помощь? Замполит смотрел на врача своими черными глазами с такой теплотой, что они казались бархатными.

- Таких людей у меня было четыре тысячи.

- Четыре тысячи сложных операций. Четыре тысячи человеческих историй! Четыре тысячи жизней, спасенных одним человеком. Подумать только!

Василий Петрович слушал замполита и чувствовал, как учащается биение сердца, ощущал в себе какой-то прилив сил, словно речь шла вовсе не о нем, а о какомто другом человеке, о другом докторе.

Так они познакомились. И оба поняли: что-то большое и хорошее потянуло пх друг к другу. Они быстро сблизились и с той поры дружат, как говорят, домами, только вот последнее время видятся редко: все дела, дела.

Замполит встал из-за письменного стола, на котором осталось лежать загадочное письмо. Рука Михаила Степановича магнетически потянулась вновь к нему.

Ах, солдат Ясников! Как же это ты? Разве можно курить, когда обслуживаешь машину? Да еще в промасленной одежде... Вот и вспыхнул факелом. Эх, молодежь, молодежь...

Помнится, операцию назначили тогда лишь на десятый день. Много времени ушло на стабилизацию состояния больного. Ясников был выведен из шока, и, когда наступил подходящий час, Максимов решился оперировать.

Утром он позвонил супруге в лабораторию:

- Готовы анализы?

- Минуточку.

Людмила Ивановна нажала кнопку целлоскопа.

На экране аппарата появились зеленые, бегущие снизу вверх нити. Их становилось все больше, они сливались в сплошные языки зеленого пламени. Лейкоцитоз был высоким. Врач это предполагал, но к операции продолжали готовиться.

Операционная медсестра Нина Васильевна 1ульшина ходила между шкафов с разложенными на стеклянных полочках кусачками Листона, незамысловатыми долотами и молотками, циркулярными пилами, фрезами и сверлами. Нет, сегодня весь этот набор инструментария для костных операций ни к чему. А ранорасширители? Взяла приготовила на всякий случай.

С Василием Петровичем Нина Васильевна работает не один год. Бок о бок. Рука к руке. И слов никаких пе надо. Правда, первое время Максимов взглядом указывал на тот или иной инструмент и барабанил пальцем по краю стола, что означало "скорей, скорей". Теперь он уже никогда этого не делает.

Медсестра включила, проверила работу электродерматома, аппарата для кожпой пластики.

Разлился свет бестеневых ламп. Василий Петрович кивнул в сторону анестезиологов:

- Наркоз.

Зажужжали аппараты, принимая на себя обязанности помощников хирурга. Все началось так, как было четыре тысячи раз.

И вдруг:

- Падает пульс.

В руках хирурга застыл скальпель.

Дыхание больного катастрофически слабело. И вот...

остановилось сердце. Мгновенно длинная игла понесла спасение - укол в сердце. Безрезультатно. Хирург массирует левую сторону груди. Сердце не работает. Наступила клиническая смерть.

А там, в коридоре, мать Ясникова. Она ждет, надеется, верит.

Полковник Максимов продолжал массировать грудь.

Глаза ассистентов напряженно следили за хирургом. Лицо его было сосредоточенным, на лбу сбежались морщипы. И каждый понимал: он не отступит. Но что же, что сейчас будет предпринято?

Василий Петрович протянул руку в сторону Нины Васильевны. "Чего он хочет?" - Медсестра растерянно дотрагивалась то до одного, то до другого инструмента.

И тогда, как несколько лет назад, он забарабанил по краю стола и крикнул:

- Йод!

Решение было принято мгновенно. Теперь все поняли: хирург будет вскрывать грудную клетку. И он вскрыл. Пригодились Нине Васильевне ранорасширители, ох как пригодились! Через несколько секунд врач взял в руку сердце. С первого взгляда оно почему-то казалось перламутровым, темно-вишневое, с синей сеткой сосудов, сердце было в точности таким, каким рисуют его в атласах. Но и как в атласах, оно было недвижимо.

На оживление сердца у врача есть только четыре минуты. Если оно заработает спустя пять минут, то человек, оживший на столе, проснется неполпоцеппым, лишенным рассудка на всю жизнь. Только четыре минуты!

Врач сжимал и разжимал руку. По лицу потекли струйки пота. Это был крик, которого никто не услышал. Врач призывал на помощь всего себя, а рука его работала, работала, работала. И вдруг первые робкие удары...

Не надо видеть хирурга после операции. Однажды Михаил Степанович встретил своего друга перед началом его работы. Он пришел в лабораторию к Людмиле Ивановне посмотреть последние, самые свежие анализы.

Спокойная, ровная походка. Вид сильного, собранного человека. А потом встреча спустя восемь часов. Нет, не надо видеть врача в этот час. Михаилу Степановичу хирург показался спринтером, упавшим на финише.

А может, изможденным марафонцем... Нет, все не то.

Замполит тогда только молча пожал ему руку, никакие слова были не нужны...

Василий Петрович тихо и незаметно вошел в кабинет, положил свои усталые, в густых огненных веснушках руки на плоскость стола. Улыбается Марина, словно говорит: "Ничего, ничего. Все будет хорошо..." От тишины звенит в ушах. А мимо кабинета, мимо ожидающей матери на каталке провезли Ясникова с бьющимся сердцем.

Сутки Василий Петрович не отходил от постели Ясникова, сутки не появлялся дома. Всполошилась тогда Людмила Ивановна, позвонила Костиным. Михаил Степанович пришел в отделение.

- Тебе отоспаться нужно, - без пажима, словно между прочим, посоветовал он другу. - В случае чего позвонит дежурная медсестра.

- В данном случае меня не очень устраивает доклад медсестры, да еще по телефону, - резко возразил Василий Петрович. - Ты вообще зачем пожаловал?

- Затем, чтобы сказать: ты должен отдохнуть. И все.

- А если я потеряю человека?

- А если мы потеряем двух человек?

Василий Петрович устало улыбнулся:

- Шутить изволите.

- Я не шучу. Оперирующий врач подвергается такой же опасности, как и тот человек, которого он оперирует.

- Может быть, - устало сказал Максимов. - Но теория не всегда дружит с практикой. Тут вечные, конфликты.

Внезапно распахнулась дверь. Вошел ординатор майор Коваленко, положил папку на стол и доложил:

- Больной Алексей Кривонос, наезд автомобиля.

- Вот видишь. - Начальник отделения раскрыл новую историю болезни.

Делать было нечего. Замполит тихо закрыл за собой дверь.

- Предстоит ампутация обеих ног, - сказал Коваленко.

- Чей это приговор? - сурово спросил полковник Максимов.

- Сопровождающий сказал.

- И больной знает? - Василий Петрович нахмурился, сел в кресло, прикрыл ладонью усталые глаза. - Мода века, - проговорил он раздумчиво. - Читали статью в последнем номере "Литературки"?

- Читал, - ответил Коваленко.

В статье говорилось о том, что в наше время, время интеллектуализма, время всеобщей информации, некоторые светила сознаются, как в открытии, что они взяли за правило сообщать своим пациентам правду в глаза.

Например, что у больного рак и жить ему осталось не более месяца.

- Что вы думаете по этому поводу? - спросил Василий Петрович.

- Во-первых, не предугадаешь, через месяц ли, ведь двух одинаковых случаев никогда не бывает. Во-вторых, такое отношение к больному не смелость врача, а его бессилие и бездушие.

- Это общие слова. Главное, - Максимов встал изза стола, - у каждого человека, подвергшегося травме, происходит перестройка психики, и проявляется она в отсутствии должной критичности, как своеобразная защитная мера. Это не фрондерство, а искренняя вера в свое выздоровление. В данном случае к травме добавляется и психологический удар, нанесенный врачом.

Нет, мы не пойдем за модой. Будем считать, что Кривоносу никакого приговора не выносилось.

Борьба за судьбу офицера началась дерзко и отчаянно. Первая, вторая, третья операции. На этом этапе был твердо оттянут, отодвинут роковой исход. Речь шла о сохранении каждого сосуда, каждой клетки переломанных ног, о наращивании тканей.