Читаем Четыре направления - четыре ветра онлайн бесплатно

THE FOUR WINDS.

A Shaman's Odyssey into the Amazon.

Alberto Villoldo and Erik Jandresen.

Harper & Row, Publishers, San Francisco.

New York, Grand Rapids, Philadelphia, St. Louis, London, Singapore, Sydney, Tokyo, Toronto

«СОФИЯ» Киев, Трансперсональный ин-т., Москва 1996.

Составители серии: Ю. Смирнов («София»), В. Майков (Трансперсональный Институт)

Перевод: В. Трилис.

Редактор: И. Старых.

Суперобложка: С. Тесленко.

Автор этой книги — воин на Пути сердца. Родственная кастанедовской тематике, она отличается чем-то неуловимо важным и прекрасным. Это удивительная, прекрасная, потрясающая книга, и разочарованных читателей не будет.

Итак, путь шамана — это Путь знания, и чтобы стать «человеком знания», необходимо совершить путешествие Четырех Ветров, четырех сторон света. Первая сторона — Юг, это Путь змеи. Человек отправляется в этот путь, чтобы оставить свое прошлое, как змея оставляет свою старую кожу. Путь ягуара лежит на Запад. На этом пути избавляешься от страха и встречаешься со смертью лицом к лицу. Север — это Путь дракона, здесь ты открываешь мудрость древних и заключаешь союз с Божественным. И наконец, Путь орла — это Восток, полет к Солнцу и обратно к своему дому, где ты исполнишь свое видение в своей жизни и работе.

Немногие совершают этот путь посвящения. Большинство останавливается на середине пути и довольствуется ролью целителей. Еще кто-то попадает в ловушку силы, становясь могучим магом. Путь свободы не для всех.

© 1993 bу Alberto Villoldo

© «София», Киев, 1996

© Трансперсональный Ин. — т, Москва, 1996

В 1973 году я предпринял путешествие, которому нет конца.

Оно началось как романтическая попытка изучить действие одного легендарного питья. Оно вдохновлялось моим юношеским идеализмом и призраком докторской диссертации, который маячил, как морковка перед носом. Я отправился в Перу, на Амазонку, и нашел то, что искал. Это было нетрудно. Шестнадцать лет, три книги и много жизней спустя я вынужден рассказать о своем путешествии, рассказать всю историю тех лет.

Любая мистическая традиция, от еврейской Каббалы до индусских Упанишад, признает существование вещей, которые можно познать, но нельзя описать: определенные свойства чувственного опыта словно сопротивляются этому. Часто самые живые и важные впечатления больше всего мешают рассказу; лучше прекратить попытки, чем продолжать жалкое изложение.

Такими оказались и мои приключения, и еще два года тому назад я стоял перед дилеммой: мне необходимо было рассказать мою историю, сообщить, о том, что я знал, но я был в замешательстве относительно того, как это сделать.

Когда-то давно один полуслепой прорицатель сказал мне, что в нашем мире есть два типа людей: те, которые снятся, и те, которые сновидят. Мне нужен был кто-то, с кем я сновидел бы, кому я мог бы довериться, кто верил бы в существование вещей Шаманистких, но не описуемых, — и все же стремился бы их описать.

С Эриком Йендерсеном мы познакомились в 1979 году. В 1982 году он переехал в Мехико и занялся писательской работой, и хотя мы поддерживали более или менее постоянную связь, встретиться снова привелось только весной 1987 года. Все это время я продолжал свою работу в Перу, а Эрик писал для театра и кино.

В апреле 1987 года мы вместе поехали в Бразилию и там три недели разговаривали, читали мои дневники и бродили по пляжам Рио-де-Жанейро. «Четыре стороны ветра» — результат нашей дружбы и сотрудничества. Это моя история, рассказанная его словами, и она правдива.

Альберто Виллодо,

1 января 1990 г.,

Пало Альто, Калифорния

Я двигаюсь. И дышу.

Я двигаюсь сквозь многослойный коллаж из мокрых листьев и свисающих побегов; красный, желтый, зеленый цвета, в лунном свете полинявшие до серого… Голова клонится, тянет к земле.

Быстрее, я задыхаюсь. Почва слегка подается под ногами (и… руками?), они двигаются в одном ритме с биением сердца. Я дышу жаркой влагой, сердце колотится все быстрее; сквозь плотные испарения джунглей пробивается запах моего пота. И вот прогалина, и я сижу на ней скрестив ноги; обнаженное мокрое тело блестит в сиянии луны. Голова моя откинута назад, горло выпячено и беззащитно. Руки бессильно опущены, кисти лежат на земле ладонями кверху.

Я наблюдаю за собой с опушки джунглей. Тишину нарушает лишь мое дыхание. За спиной безостановочно шевелятся джунгли. Гибко, как тень, я передвигаюсь по контуру освещенной части поляны. Мне нужно обойти мою добычу. Беззвучно. Ближе.

Теперь мы дышим вместе. Моя голова наклоняется вперед. Подбородок упирается в грудь. Я поднимаю голову и пристально смотрю в желтые кошачьи глаза, мои глаза, глаза животного. Горло перехватывает на полувдохе; я тянусь — и прикасаюсь к лицу дикого кота.

28 октября 1975.

Уже третий день я снова в джунглях. Три дня ожидаю, когда Рамон приготовит аяхуаску. Вчера ночью было полнолуние, и он залил вонючее варево в дупло дерева, которое стоит недалеко от залива, позади его крытой тростником хижины.

Сегодня ночью я приму аяхуаску, и Рамон проведет со мной ритуал, поведет меня па встречу со смертью. На этот раз я подготовлен. Антонио присмотрел за этим, и Рамон уже знает, что я свое дело сделал, выполнил свою Южную работу, начатую… неужели прошло два года? Да, два года назад этот medico americano, гринго-психолог, появился в самом сердце джунглей Амазонки со своим интересом к «лиане мертвеца».

Джунгли переполняют меня. Густой воздух, слишком плотный даже для тропиков, насыщен кислородом и влажен; он благоухает, но несет ощущение энергии. Сила джунглей. Я теперь более восприимчив к таким вещам…

Безусловно, воздух действует силой на мое видение этого мира. Эдем. Земной рай. Я воображаю Амазонку бездонной: это трещина в мире, из которой изливается живая душа планеты. Это сама жизнь, сознательная и более грандиозная, чем сумма ее частей.

Прошлой ночью, в полнолуние, я забрел далеко от жилища Рамона и, сидя на маленькой полянке рядом с заросшими руинами замка, медитировал на этой силе.

Я не знаю, «покинул» ли я свое тело, но… я стал ягуаром, который выслеживал меня. Хотя мой прагматизм был изрядно потрепан приключениями последних лет, добрая доля его осталась нетронутой, так что я должен описать эти переживапия.

Я точно знаю, что прошлой ночью я встретил некоторую часть себя самого, и сердце мое учащает свой ритм даже сейчас, когда я только (всего лишь) описываю это.

Я ничего не ел с полудня, готовясь к сегодняшнему вечеру. Я отправился к своему излюбленному месту у излучины реки и там, на маленьком песчаном пятачке, припомнил все то, что привело меня сюда; сегодня ночью я завершаю половину пути по Медицинскому Кругу. Размышляя о событиях последних двух лет, я осознаю, что мне не хватает воображения, чтобы представить себе то, что ждет меня после сегодняшней ночной Западной работы.

Неужели это может оказаться более удивительным, чем то, что произошло ранее?

Я уехал из Калифорнии в 1973 году. В Сан-Франциско стояла зима, когда я садился в реактивный самолет, а когда расстегивал привязной ремень в Лиме, столице Перу, была середина лета. Я упоминаю об этом потому, что в тот момент я осознал, что совершил переход во времени и путешествие в пространстве.

Когда я мысленно возвращаюсь к этому переезду и к событиям, которые меня к нему привели, я вижу, что ни одно из них не годится в качестве начальной вехи этого повествования. Это так легко — придавать значение моментам своего прошлого, чтобы видеть руку судьбы в истории.

Так что этот рассказ одинаково легко можно начать с моих приключений среди гвиколов, индейцев северной Мексики, или с моей работы с доньей Пакитой, известной целительницей и хирургом в Мехико-Сити, или даже с моих научных исследований во время спиритической практики в Бразилии.

Оглядываясь дальше назад, я мог бы отметить влияние доньи Розы, одноглазой чернокожей гадалки, жившей на окраине Сан-Хуан в Пуэрто-Рико: она предсказала мне мои увлечения исследованием смерти и необычных областей сознания. У меня даже есть искушение начать с моей няни, афро-амерканской кубинки в третьем поколении, которая исполняла удивительные колдовские ритуалы вызова духов в своей комнатушке, примыкавшей к большому залу нашего дома в Сан-Хуиис.

Или еще раньше: я мог бы описать свои ощущения в состоянии, близком к смерти, состоянии внетелесного бытия во время переливания крови, когда мне было два с половиной года.

И мой интерес к изучению взаимодействий между духом и телом можно было предвидеть еще на рубеже столетий, когда мой дед стал заведовать хирургическим отделением в нью-йоркской больнице, а затем возвратился на Кубу и построил госпиталь в центре Гаваны.

Однако это не автобиография; к тому же, многое из упомяиутого я описал в других документах. И я начну просто с того, что в моей учебе и работе над докторской диссертацией по психологии в Институте гуманистической психологии наступил кризис. Три года бихевиористическнх исследований, изучения теории, клинической психологии, теоретических систем и нейроанатомии, год врачебной практики в государственной системе здравоохранения и несколько небольших вторжений в древнюю медицину индейцев Северной и Латинской Америки — все это не принесло мне удовлетворения, я жаждал чего-то ИНОГО.

Чего-то отличного от антисептических теорий западной психологии. Чего-то лучшего, чем атрофированные традиции целительства в индейских резервациях Северной Америки, где древние мифы и легенды доживают свой век в виде экзотического фольклора.

Подобно многим современникам, я иронически относился к общепринятой западной системе психологии. С юношеским высокомерием я смотрел на психиатрическую практику как на беспорядочный процесс, в ходе которого врач пытается понять болезнь пациента, расчленяя и анализируя посимптомно его состояиие, устанавливая неизбежные связи с неправильным поведением родителей и травмирующим опытом детства. Забавно, но этот процесс сам по себе конкретизирует и даже укрепляет патологию. Можно сказать, что неврозы культивируются, взращиваются для жатвы в будущем курсе лечения.

Снова и снова мне приходилось брать пациента за руку и рубить просеку сквозь заросли его сознания и подсознания к целительному раздолью бессознательной души. Современные психиатры напоминают мне неряшливо одетых близоруких палеонтологов, а страхи, озабоченность, поведенческие отклонения и другие симптомы, которые они, как им кажется, лечат, — это фрагменты костей, застрявшие на поверхности души. Они тяжко трудятся, собирая эти окаменелости, и постепенно, по кусочкам, восстанавливают скелет спрятанного внутри животного. А тем временем где-то в недрах бессознательного это совершенно разъевшееся существо продолжает свою разрушительную работу.

А неврологи в лабораториях срезают и подкрашивают тонкие слои человеческого мозга, пытаясь составить карту нейронных путей, надеясь найти там душу и понять природу сознания.

Я тоже был воспитан в этой традиции. Я знал, как работать с рассудком, воздействуя на него извне, но мне страстно хотелось быть внугри и наблюдать оттуда. Я был циничен, высокомерен и нетерпелив по отношению к устоявшейся системе, я не выносил самодовольства, с которым многие прибавляют к своей фамилии на вывеске докторскую аббревиатуру.

Я не был одинок. Мое поведение и идеология были далеко не уникальны. Наоборот. Вопросы, касающиеся природы сознания и определения разума, поставлены изящно просто и на многие века. Ответов на них пока нет. И я не позволил бы себе вторгаться в эту область, если бы она не оказалась той же природы, что и предстоящее мне приключение. Пока же я очертил свою позицию лишь как отправную точку, некий контрольный список перед полетом.

Моя неудовлетворенность привела меня далеко назад во времени и в традициях; я переключил свое внимание с современной клинической психологии и неврологии на клиническую мифологию и фольклор примитивных людей. В конце концов, душевное и физическое здоровье одинаково важно и для индейского Шамы из верховьев Амазонки, и для банкира на Ист Сайде.

Я составил план докторской диссертации, посвященной изучению традиционных методов лечения в обеих Америках, и мне посчастливилось привлечь в качестве научного консультанта одного из самых выдающихся в мире исследователей состояний сознания. Доктор Стенли Криппнер был пионером в изучении паранормальных явлений. Как руководитель лаборатории сновидений в Медицинском центре Маймонндеса, он помог провести исследование сновидений из подвалов и продолжить это в университетских лабораториях по всей стране.

Ближайшие к Сан-Франциско образцы примитивныхкультyp находятся в индейских резервациях на Юго-Западе США. После того как я в течение нескольких месяцев изучал традиции индейцев навахо, мне стало ясно, что переселение и окультуривание племен привело к искажению их традиции. Мои усилия по изучению целительской практики индейцев из прерии были похожи на попытку изучить кулинарные обычаи народа по музейной выставке национального искусства плетения корзин.

После этого я провел несколько месяцев в Мехико-Сити, где мне удалось установить тесные отношения с городскими целителями; они раздавали бедным растительные препараты, а также практиковали некоторые эзотерические приемы врачевания, включая психическую хирургию. Я был свидетелем высокой ловкости рук и нескольких примеров случайного излечения. Спорно и противоречиво, но это был шаг в нужном направлении.

Как это часто случается, критический, решающий момент, которому суждено было изменить смысл моей учебы и все течение моей жизни, наступил тогда, когда я меньше всего ожидал; это произошло в комнате, которая находилась в конце гулкого коридора в Калифорнийском университете.

Врайен Вудраф был моим старым другом; он учился на нервом курсе медицинского факультета в Калифорнийском университете, Сан-Франциско. Я выполнял аспирантскую программу в палате с душевнобольными в государственной клинике на северной окраине города, а Брайен торопился сдать свой минимум по первому курсу; и вдруг он позвонил мне и предложил поужинать вместе поздно вечером в центре. Мы должны были встретиться с ним в комнате 601 в медицинской школе.

Было более 10 часов вечера, когда я добрел до автостоянки психиатрического отделения и выехал в тумане на юг, к центру Сан-Франциско.