Читаем Четвёртый Рим онлайн бесплатно

Апрель, 2019 г.

— Привет.

— …

— Эй!

— Привет.

— Как ты?

— …

— Слушай. Я же вижу — ты читаешь. Не хочешь отвечать — не надо. Значит, писать буду я. Короче… Сижу тут у нас, в Эсквилино. Здесь музыканты уличные… ну, как обычно. И песню играют. Ту, которая наша с тобой.

— И что?

— Помнишь, как мы под неё?

— …

— Помнишь, что говорила мне?

— …

— Лучше сдохнуть, чем жить без тебя. Вот что ты говорила.

— Да ладно…

— Да ладно! Ещё скажи, что этого не было.

— Может, и не было.

— Было-было. Тогда много чего было. Помнишь?

— …

— Я до сих пор помню. И скучаю.

— А я — нет.

— Ну-ну, давай, скажи ещё. Только уверенно, а то слабо верится.

— …

— Хочу тебя. Слышишь?

— …

— Хочу, чтоб было, как тогда. Когда ты в последний раз была у меня, а потом уехала. Просто пропала, даже без записки. Бросила нас, меня и малую.

— Я позвонила.

— Ну, да, позвонила. Когда?

— …

— Когда позвонила, спрашиваю!

— Через три дня.

— Вот. Через три дня, пока я… Ладно, проехали. А перед этим, помнишь? Что говорила? Что любишь, что передумала, что надо все менять, что только со мной тебе круто, а все остальное — так, ни о чем. А потом взяла и пропала с концами.

— Ты же знаешь… тогда меня занесло… Так больше не будет.

— Кто знает, кто знает… Я позвоню тебе.

— Не надо. Я не возьму трубку.

— Возьмёшь.

— Не возьму.

— Ты в чём сейчас?

— …

— В чем ты сейчас?

— В халате.

— В каком?

— В обычном. В домашнем.

— В шёлковом?

— В атласном.

— Под ним что?

— Сорочка на бретельках.

— Та, которую я дарил?

— Нет, другая. Ту я сожгла.

— Ха! А что так?

— …

— Сними халат.

— …

— Сними халат. Я хочу посмотреть, что ты там купила. Точно такую, как и была, да?

— Нет, совсем другую.

— Да ладно. Хочу увидеть сам. Снимай. Я звоню.

— Нет, стой… Не надо!

— А что так? Чего боишься? Можешь меня просто сбросить. Я же не под двери к тебе пришёл.

— Подожди немного. Я… приму звонок. Просто не сейчас. Мне надо время. Совсем немного.

— Да ну нахер. Тебе всегда надо время. Я звоню.

— Мне надо покурить!

— Что, на балкон пойдёшь?

— Да.

— Иди без халата.

— Хорошо.

— Через пять минут набираю. Ровно через пять, поняла?

— Да.

— Иди, давай. Жду.

На балконе не холодно, но мои руки дрожат.

Не сразу удаётся щелкнуть зажигалкой, не сразу прикурить. В конце концов, к чему все эти нервы, эти волнения? Ведь не с тайным же любовником я говорю. Наоборот, это мой муж, однажды бывший и все ещё настоящий.

Бывший-потому что как-то раз я с ним развелась, а потом снова вышла замуж в каком-то помутнении. И второй развод он мне не дает, хотя шестой год живет в другой стране. И до сих пор считает, что я — его, что это у нас просто такая странная, повторная форма брака.

Мы не видимся, живем порознь, у нас свои дела, свои проблемы. Но когда он набирает меня и требует принять звонок, я всегда это делаю.

Виртуальный секс — это не измена. Мы даже не прикасаемся друг к другу. Между нами километры, сотни городов, и пара государственных границ.

Тогда почему после этого я рву все свои связи, которые вдруг начинают казаться мне пресными?

У нас созависимые отношения. Я знаю это, ведь я психолог и нередко консультирую семейные пары. И при этом никак не могу решить свои собственные проблемы — сапожник без сапог, классика жанра. Но клиентам не обязательно об этом знать. Нашими консультациями они довольны, это главное. А как я предпочитаю разрушать свою жизнь в свободное от работы время — мое личное дело.

Я возвращаюсь в комнату, беру телефон и вижу входящий звонок, который сразу переключаю на видеосвязь, только потом понимая, что сделала это. Не думая. Опять.

Его взгляд сквозь экран мобильного цепко держит меня, глаза едва заметно поблёскивают, осматривая пристально, с головы до пяток.

— Пф-ф… зараза. Охуительно выглядишь.

Прекрасный комплимент, вполне в его стиле. Зато искренний. Он выдыхает ещё одно облачко дыма в экран и тушит окурок в большой металлической пепельнице. Не стоит даже смотреть на неё, чтобы понять, что она — настоящее произведение искусства. Как и все у них там, в Италии.

Вижу, что с террасы он успел подняться в свою квартиру и ставит телефон на стол, расстёгивая пуговицы на рубашке. Ярко-белый воротничок, загорелая под южным солнцем кожа — сумасшедший контраст. Пригибаю голову, чтобы не выдать свои чувства. Он потом все равно поймёт. Пусть потом, не сразу.

Он же ничего не скрывает.

— Охренеть, меня кроет. Сколько времени прошло… А все равно — как тогда, в самом начале, помнишь? Чувствуешь это?

Ещё как чувствую. И пусть он за тысячи километров отсюда.

— Отойди, чтобы мне всё было видно.

Отхожу, как он того и хочет, и медленно спускаю бретели сорочки, позволяя ей упасть на пол. Я знаю, это его заводит. Я знаю его слишком хорошо.

Он не чужой мне человек. Мы прожили вместе десять лет, прежде, чем первый раз расстаться. У нас есть дочь, которая по собственному желанию живет с ним после того, как он переехал. Никто из наших знакомых этому даже не удивился — он прекрасный отец. Отличный друг, лучший любовник. А вот муж из него — так себе.

— Слышишь… Хочу, чтобы ты была рядом. По-настоящему.

— Знаю.

— Я б тебе сейчас ноги переломал, чтоб ты от меня никуда не ушла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А я бы тебе — руки.

— Ха! По больному бьешь?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы ты понял, как это. Когда бьют в самое больное.

— Вот так, значит, да?

— Вот так.

— Ладно, хорош болтать. Камеру вниз. И на колени.

Улыбаюсь какой-то не своей улыбкой и послушно исполняю каждое его слово. Он знает, что делает. Он слишком хорошо меня знает.

Мы не пытаемся вернуть наши отношения. Это только виртуальный секс. Это ничего не значит.

Так я думала и тогда, когда впервые захотела увидеть его с другой женщиной. Мелочное тщеславие, смешанное с острым возбуждением от мысли о том, как мой муж берет другую, и она дрожит и стонет под ним — а он смотрит на меня и делает это только для меня.

Я хотела чтобы он был счастлив и свободен. Чтобы у него была самая лучшая в мире жена, которая не ревнует, а сама предлагает ему новые впечатления. Чтобы нам никогда не было скучно. Скука убивает брак.

А наш брак — наш первый брак был идеальным. Но убила его совсем не скука.

Пока девушка — та, первая, которая была между нами, всхлипывала от наслаждения, он, сделавший это с ней, смотрел мне в глаза. Как я и хотела.

А я, вместо того, чтобы испытывать удовольствие от этого зрелища, давилась слезами.

Да, это я разрушила наш брак в первый раз. А во второй — уже он постарался.

— Эй! — его голос возвращают меня в реальность. — Ты что-то забыла.

Как всегда. Он не отпустит меня, пока не вывернет наизнанку все мои чувства.

Наша игра. Наши правила. Наши сценарии. Сейчас мне трудно сказать, насколько они безопасны или адекватны. Они просто — наши.

— Я… — горло перехватывает от того, что он наклоняется почти вплотную к камере, и на секунду кажется, что он здесь, рядом. — Я так скучаю по тебе…

— Не пойдёт, — его дыхание с шумом прорывается сквозь динамик и, кажется, я чувствую его тепло на своей щеке. — Скажи как есть. Не выделывайся.

— И хочу тебя. Очень сильно…

— Только хочешь?

Его слова прерывает мой вздох — резкий и глубокий.

— Не только.

— Что — не только? Что ещё?

— Люблю… — я говорю очень тихо, пытаясь удержаться на грани, перешагнув которую, снова окажусь там, откуда пытаюсь выкарабкаться не первый год.

— Не понял?

Вот же сволочь! Злость перекрывает даже возбуждение, пошедшее пятнами по телу — я вижу это на животе и на бёдрах, везде, где провожу ладонью, представляя, что это его, только его руки.

— Все ты понял! — злость, пробивает последнюю защиту, которую я пыталась сохранить. — Иначе не звонил бы, оставил бы меня в покое! Тебе ещё раз надо? Еще раз хочешь это услышать?!

— Да. Хочу, чтоб ты говорила всё, как чувствуешь. Ну?!

Нужно отвести глаза, нужно сделать хоть что-то, чтобы избавиться от этого наваждения, от этой странной власти надо мной — это какая-то западня, это хуже, чем рабство. И не могу — он смотрит так, как будто впитывает каждый мой крик или тихий шёпот.

— Ты же сам знаешь, что ничего не поменялось. Что люблю тебя… до сих пор… всегда. Так, что на стены лезть хочется, когда тебя нет…

— Мне тоже, Женьк… Люблю, пиздец. Тебя люблю, слышишь?

Но я уже ничего не слышу, ни на что не обращаю внимания, забыв о здравом смысле, который твердит, что это убивает меня, раз за разом.

Ну и пусть. Пусть убивает. Ведь лучше сдохнуть, чем жить без него — так говорила я сама, не зная, насколько правдивыми окажутся эти слова.

Так будет всегда. Так было и с самого начала.

18 лет до этого. Май 2001 г.

В то время на улицах города все ещё стояли телефонные будки. Обычные кабинки телефонов-автоматов, из которых можно было позвонить по городу, а по межгороду — только возле переговорного пункта. И попросить у родителей денег, потому что мои опять закончились раньше времени.

Но это в последний раз. Точно в последний.

— Что ты там ешь?

Голос у мамы скрипучий и раздражённый. Непонятно что его делает таким — помехи на линии или недовольство мной.

— Я… Все нормально, мам, я не голодаю.

— Что ешь, говорю?

— Ну…

Похоже, в этот раз цена за материальную поддержку — полный отчёт по моему рациону.

— У меня есть тушенка ещё. Та, которую вы присылали. И рис. И я покупаю овощи там всякие… фрукты.

Это, конечно, враньё. Всю тушёнку я съела ещё неделю назад, а фрукты в самом начале лета здесь стоят столько, что даже мысли о них — непозволительная роскошь. Проще заплатить ещё одной группе добровольцев — там обязательно кто-то возьмёт с собой яблоки или бананы. И поделится. Сплошная радость — и работа идёт, и обед готов.

— А молоко? Ты покупаешь молоко?

— Да, молоко, обязательно. Каждый день.

Я ненавижу молоко. И не пью его уже два года, пока живу здесь.

— Ох, Женька. Ну, что мне с тобой делать?

— Я в последний раз, мам. Честно! Это просто… Я не могла пропустить этот семинар. Это прямо очень-очень большая удача, что меня взяли! И ещё скидку дали, сказали, что я — перспективная!

— Взяли не взяли, а про здоровье помнить надо! Кому ты нужна будешь, худая и бледная! А на своих психических далеко не выедешь! Что ты себе думаешь, я спрашиваю?

О чем я на самом деле думаю, лучше сейчас не говорить. Потому что денег я не получу. Родители вряд ли согласятся помочь мне, если узнают, что только треть я хочу потратить на гречку и вермишель, а остальные — вложить в аренду студии, которая мне нужна для нового эксперимента с группой, которая и так меня подкармливает, работая почти бесплатно.

А студия нам нужна очень классная. Хотя бы на сутки. Потому что у нас будет арт-терапия. И это должно быть… офигенно.

— … сегодня не успею, завтра на почту пойду. Так что через день сможешь забрать перевод. Через день, слышишь меня?

Цифры на желтом табло телефона отсчитывают назад оплаченное время, и я вижу, что нам осталось минуты полторы, не больше.

— Конечно, заберу! Спасибо, ма! Я только в этом месяце, а потом, после сессии опять пойду на работу. Ну, на подработку, до осени. Меня уже обещали взять. В очень классное кафе, так что деньги будут!

— В кафе, э-эх! Не для этого мы с отцом каждую копейку складывали, чтобы ты за кем-то столы вытирала!

Всё как всегда. Она просто не понимает. Не может понять, что если я студентка и получаю стипендию, все равно не могу ходить с гордо задранным носом и аккуратными конспектами в сумке. Нужно работать. Нам всем сейчас нужно работать — после вуза нас никто не возьмёт на предприятие, не будет нянчиться с младшими сотрудниками, как это было у моих родителей.

Мы никому не нужны. Даже универу, который нуждается в нас, пока мы учимся на платном. А таких бесплатников, как я, вообще, еле терпят.

Время сейчас такое. Сложное. Начало века, миллениум, все дела. Только моим родителям этого не объяснишь.

Снова смотрю на мигающие точки на желтом табло. Десять секунд. Девять. Восемь. Семь.

Наш разговор вот-вот прервётся, а мне надо успеть.

Успеть на метро — тут метров двести, не больше. Успеть, пока не начался дождь, резкий и нежданный, как всегда бывает в мае. Небо надо мной набухло, посерело и прямо-таки сочится влагой, в воздухе до головокружения пахнет озоном, и свежая зелень на фоне грозовых облаков выделяется ещё ярче, контрастнее.

На все это я смотрю, слушая последние родительские наставления и помня о том, что если я не добегу на метро, то не попаду к нам в общагу на ужин — сегодня меня кормит двести пятая комната. Зря я им, что ли, рефераты с докладами по педагогике писала?

— Послезавтра получишь перевод и позвонишь! Поняла? Мы тут посылку тебе собирать будем, поездом передадим! Женька! Женька, слышишь меня, горе ты мое, луково…

На этом нас разъединяет и одновременно тяжёлая первая капля падает на асфальт. За ней ещё одна и ещё. Через полминуты вся земля по ногами становится темно-серого цвета, а с неба, покрытого причудливо клубящимися облаками, льёт как из ведра.

Всё-таки, я не успела. Прощай, ужин с соседями из двести пятой! Когда-нибудь мы с тобой встретимся, но не сегодня.

Стою, глядя сквозь прозрачные стены кабинки на стекающие по стеклу крупные капли и посмеиваюсь про себя. Глупая привычка, никак не избавлюсь. Всегда веду с собой странные разговоры. Правда, мой куратор на кафедре говорит — если вас тянет поговорить со стенами и с телевизором, ничего страшного. Хуже, если стены и телевизор начинают вам отвечать.

Сейчас я разговариваю с дождём. И он не молчит в ответ, а шумит, уютно и по-доброму, обдавая издалека рокочущим громом, шелестя листьями высоченных каштанов, обступивших телефонную будку. И ему все равно, что из-за него я останусь голодной. Он такой приятный и добрый, этот дождь. И, наверное, совсем не холодный, ведь уже самый конец весны.

Делаю шаг из кабинки — один, второй. И тут же заскакиваю обратно. Похоже, с добротой и теплотой я ошиблась. Холодные струи мгновенно попадают за шиворот, неприятно щекочут спину, а промокшие руки покрываются гусиной кожей.

Ну, и зачем я это сделала? Теперь мне по-настоящему холодно, футболка и юбка промокли и липнут к телу, а стоять мне здесь ещё… Да не знаю сколько!

Может, заболею.

И провалю нашу субботнюю арт-терапию? Ну да, конечно. Не имею я на это ни права, ни желания.

С сочувствием смотрю на редких прохожих, бегущих по центральной улице в подземный переход, чтобы быстрее спрятаться. Почти ни у кого из них нет зонтов. Сегодня был отличный день с самого утра, и даже синоптики по радио — и те не обещали осадков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Человек предполагает, а бог располагает, как сказала бы моя мама — и, вспоминая эту поговорку, я опять трясусь в беззвучном смехе из-за того, что лезет мне в голову. Или это от холода?