Читаем Четвертое измерение онлайн бесплатно

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ГРАФА

Е. А. САЛАСА.

Том VIII.

ПУТЕШЕСТВЕННИКИ. — МАДОННА. — ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ.

Издание А. А. Карцева.

МОСКВА.

Типо-Литография Д. А. Бонч-Бруевича, Мясницкая, Козловский пер., д. Прянишникова.

1895.

На окраине большого губернского города, в переулке, среди ветхих сереньких домиков, неказистых и неопрятных, выделялся один очень пригожий и миловидный. Весь домик казался новеньким с иголочки, а он уже существовал лет тридцать. Внутри все комнаты, пять-шесть, тоже отличались опрятностью. За домом был просторный, чистый двор и небольшой садик с клумбами цветов посередке и с зелеными скамеечками. Повсюду виден был хозяин, деятельная рука и заботливое око.

Владелица дома, Пелагея Степановна Базанова, вдова лет под пятьдесят, живя за последние годы одна с двумя наемными людьми, с утра до вечера была в хлопотах — и результат этих хлопот был ясно виден кругом.

Почти пять лет, за исключением летних месяцев, Пелагея Степановна прожила одна, а между тем у неё был уже взрослый сын. И только теперь предстояла новая жизнь. Единственное детище, её дорогой Костя, вернулся домой в июне и теперь предполагалось, что он более не покинет мать.

Константин Базанов был в университете в Харькове, где прожил пять лет, навещая мать только летом. Теперь он кончил курс, явился домой, и так как средств к жизни было достаточно, то он и не собирался тотчас же начать какую бы то ни было деятельность. Он хотел обождать, оглядеться, чтоб опять не промахнуться так же, как было при поступлении в университет, где, вступив на юридический факультет, он прозанимался год и увидел, что избрал себе дорогу совершенно неподходящую. Ко всему, чем приходилось заниматься, он получил только отвращение. Вернувшись осенью в университет, он снова поступил на первый курс словесного факультета, но история с филологией тоже не были ему совсем по душе. Его любимый предмет почти не существовал в программе занятий и пришлось работать самостоятельно. Это была философия.

Базанов усердно посещал лекции, хорошо сдавал экзамены по всем предметам, но почти ограничивался курсом профессоров. За то он перечитал все, что мог, по-русски и по-немецки, касающееся до его любимого предмета.

Окончив курс в университете блестящим образом, молодой человек двадцати пяти лет вернулся теперь к матери, чтобы зажить с нею мирно в губернском городе. Вопрос жизни, стоявший на очереди, — было поступление на службу не столько выгодную, сколько щекочущую самолюбие. Этого желала мать.

Пелагея Степановна, считая дни и часы, когда сын кончит ученье, настолько привыкла к одной мысли, что трудно было бы теперь не исполнить её заветных мечтаний. Базанова спала и видела, чтобы Костя поступил в канцелярию губернатора. Жалованье предполагалось самое маленькое, но разве дело в этом? За то общественное положение, в особенности в её квартале и переулке, должно было совершенно измениться. Коллежская регистраторша, владелица хорошенького домика, не Бог весть что! А мать губернаторского чиновника — это дело не шуточное.

Базанов был еще на первом курсе, когда мать уже мечтала о том, что он когда-нибудь будет ходить в должность в губернаторский дворец. Сын не противоречил, ни в начале университетских занятий, ни впоследствии. Ему было безразлично.

Теперь, когда он вернулся, Пелагея Степановна пожелала, чтоб он тотчас же поступил на службу, благодаря протекции старинного приятеля отца, служившего в губернском правлении; но молодой человек попросил дать сроку до осени. Пока он хотел оглядеться, а отчасти отдохнуть от экзаменов.

За все лето жизнь в домике шла так же тихо, как если-бы Пелагея Степановна была по прежнему одна в доме. Базанов занимал одну комнату, выходившую окнами во двор; но в ней только ночевал. Весь день он проводил наверху, в очень просторной горнице мезонина.

Однако с минуты, что сын вернулся, — а с тех пор прошло уже месяца два, — Пелагея Степановна была задумчива и как будто озабочена. Приятельницы-соседки хорошо заметили это и, конечно, приставали с разспросами. Все понимали, что заботу причиняет сын, но чем?.. Никто догадаться не мог.

Такого другого молодого человека не найти днем с фонарем. Другие болтаются, кутят, а то и безобразничают, а Константин Базанов с девяти часов утра на ногах и весь день у себя в мезонине, изредка в садике. Раза два, три в неделю отправляется он пешком вон из города в соседний лес и всегда с книжкой. Он не только не ходит на бульвар, где музыка играет, не только не был ни разу ни в одном увеселительном месте, но даже, несмотря на просьбы матери, не знакомится ни с кем в городе и упорно отказывается это всякого приглашения на какую бы то ни было вечеринку. Теперь уже от него отказались все, рукой махнули.

Но не тем была озабочена Пелагея Степановна, что Костя веселиться не любит и не хочет. Вдова была озабочена совершенно иным. Женщина не глупая, она понимала, что её Константин не похож на всех остальных молодых людей. А понять, что он был за человек, она не могла. Это именно ее и тревожило. Посоветоваться было не с кем. Пелагея Степановна чувствовала, что те люди, с которыми она может посоветоваться, поймут её Костю или сообразят её вопросы на свой лад — совсем глупо.

Константин был вечно ровен, тих, спокоен. Он все делал порядливо, не спеша. Со всеми обращался ласково, особенно с матерью.

Но он был вечно задумчив.

Тысячу раз уже успела мать спросить у сына, о чем он думает, будто горюет; но Константин усмехался всегда и отвечал, что он ни о чем не думает. А было, конечно, ясно видно и заметно для посторонних лиц, что Базанов постоянно занят чем-то, что не имеет ничего общего с окружающим.

Более всего смущало Пелагею Степановну, что сын относился совершенно безучастно ко всему в жизни. Ему было все равно, какая у него комната, как обставлена, убрана ли, нет ли; что на нем надето; в особенности было все равно, что приготовят к обеду или к ужину. Еще более безразлично было для него все то, что происходило в городе. Скажут ему, что пожар случился, целый большой дом сгорел, все побегут на пожар, а Константин глазом не моргнет. Скажут ему даже, что убили человека — и то ему все равно. Весь город толкует о чем-нибудь целый месяц, охает и ахает, а Базанов даже не спросит, о чем толкуют. Скажут ему — он через минуту и забыл.

Среди лета случилось Пелагее Степановне встретиться в одном доме с местным помещиком, отставным военным, который был очень известен в городе, как богач и как ученый человек. В разговоре с Базановой он успокоил ее на счет её сына сразу.

— Чем он занимается? спросил помещик.

— Больше всего философиею, — отвечала Базанова, давно выучившая то слово, которое имело такое огромное значение для её сына.

— Так вы успокойтесь, Пелагея Степановна, — философы все таковы, как ваш сын. Так и быть следует. И ничего худого тут нет.

Вместе с этим помещик Данило Иванович Стурин пожелал познакомиться с молодым человеком. И вскоре пожилой Стурин и молодой Базанов быстро сошлись и подружились, несмотря на огромную разницу лет.

Быть-может во всем губернском городе Стурин был единственным человеков, с которым Базанов мог сойтись. Бывший гвардейский офицер, человек с большими средствами, Стурин скучал везде и всюду. Приезжал он в губернский город только по делам, останавливался только по нескольку дней и возвращался к себе в имение — самое крупное в губернии, или же надолго уезжал за границу.

В городе у него было много близких знакомых, но приятелей не было, а с Базановым он быстро и охотно сдружился. Молодой человек сразу полюбился ему. Главное, однако, что влекло пятидесятилетнего Стурина к юному кандидату — была надежда сделать из него прозелита. Стурин был отчаянный спирит и только и бредил, что отечественными и заморскими медиумами.

В губернии про него сложились три мнения. Одни говорили, что от праздности шутовствует, что он сам не верит в то, что рассказывает, а просто балуется и морочит людей. Люди, судившие глубже, сознавались, что Стурин — человек умный и искренний, но с трещинкой в голове. Ведь бывают всякие чудаки!.. По их мнению, Стурин судил здраво о всем в мире; но когда вопрос касался до спиритизма, то этот человек начинал говорить нечто дикое для всех слушателей. Третье мнение, самое простое, как в городе, как и в имении Стурина, — сводилось к тому, что богатый человек с чертями знается; по тому, что он рассказывает, и по тому, что иногда делает — положительно он чернокнижник. Когда богатого помещика посещали гости-иностранцы, приезжие из Парижа и из Лондона, то в усадьбе его творилось что-то сомнительное.

Местный священник, человек не глупый и благочестивый, приходил в неподдельный ужас. Ему было известно, что Данило Иваныч с какими-то Немцами, а то Англичанами вызывает мертвых с того света, с ними переписывается, разговаривает. Батюшка удивлялся только, как правительство это допускает.

Однажды Данило Иваныч почти серьезно объяснил сельскому пастырю, что если захочет, то всех, сколько ни есть на деревенском кладбище мертвецов, вызовет к себе ночью в гости. На этот раз на деревне даже страх всех обуял… Мужики и бабы так и ожидали, что ночью поднимется все кладбище сразу, да и пойдет путешествовать по усадьбе.

Базанов, познакомившись со Стуриным, нашел в нем интересного собеседника, человека много читавшего и образованного. Стурин, стараясь обратить Базанова «в свою веру», как он выражался, действительно успел немножко повлиять на него.

Философ от природы, человек не от мира сего, «порченый», по мнению соседних мещан, был склонен принять эту веру Стурина, но, однако, до известной степени.

Во всяком случае Стурин, как человек образованный и умный, был личностью интересною для Базанова. Вскоре он стал даже любить добродушного и скучающего богача-холостяка, который от тоски и праздности пристрастился к спиритизму и ко всякому «чертизму», как шутил Базанов.

Новые друзья стали видаться часто. Стурин приезжал в город нарочно, чтобы повидаться с молодым философом. Базанов два раза съездил в имение Стурина и с удовольствием погостил у него, найдя вдобавок великолепную библиотеку.

Помимо Стурина, у молодого человека завелись еще три знакомства… Но все три — были женщины.

По желанию матери, Базанов познакомился с молодою девушкой, красавицей, за которою предполагалось большое приданое. Девушка, по имени Леночка, сразу отнеслась к молодому человеку неравнодушно, хотя и слыла разборчивою невестой. Они быстро сблизились… Базанов любил видать Леночку и любоваться её красотой, но так, как любуются картинкой…

К большой обиде Пелагеи Степановны, ничего серьезного ожидать было нельзя.

Другая личность, почти насильно заставившая Базанова познакомиться с ней, была бойкая, смазливая горничная соседей, Стеша.

Молодой человек, очень часто встречая девушку несколько легкого и вольного обращения, но очень красивую, разговаривал с ней однако настолько сдержанно, что Стеша скоро начала охладевать к «барину», видя, что от него никакого толку не добьешься.

Наконец третья хорошая знакомая Базанова была давнишнею полуприятельницей его матери. Вдова, лет уже тридцати, семи, по имени Лукерья Ивановна Рюмина, была женщина, очень не далекая, отчасти лукавая и крайне некрасивая собой.

Пелагея Степановна дорожила знакомством с Рюминой, так как вдова знала весь город и была повсюду принята, а одно время была даже приятельницей с одной из бывших губернаторш.

Она ненавидела свое имя, подписывалась и звала себя: Гликерией.

После Стурина молодой человек любил более всего беседовать с Рюминой, тем паче, что та благоговейно относилась к его любимым занятиям. Ее тоже с раннего детства, по её словам, влекло к философии.

Приехав однажды на три дня к Стурину, молодой человек встретил там и Рюмину, давно знакомую с помещиком спиритом. И эти три дня все трое провели очень приятно. Стурин одновременно обоих гостей обращал в свою веру. Разумеется прозелитизм Базанова более занимал его, нежели победа над «глупою и дурнорожею бабой», как звал он Рюмину. Изо всех проповедей Стурина только одна заинтересовала Базанова серьезно — учение о четвертом измерении.

— Ваша переписка или ваши личные беседы с умершими меня, признаюсь, мало трогают, сказал Базанов. — Блаженны верующие во что бы то ни было… безвредное им самим и их ближним. А вот это измерение ваше, несогласное с геометрическими аксиомами — мне по душе…

Так как Рюмина не могла быстро усвоить себе, что за четвертое такое измерение, то Стурин принялся ей «вколачивать в голову» это удобопонимаемое, но не понятное верование спиритов.

— На свете, Гликерия Ивановна, три измерения, три способа мерить пространство… Длина, ширина и вышина… Небось дрова покупали? Ну, вот… Мы говорим, что существует еще измерение четвертое, которое понять разуму человеческому по сие время не дано, но дастся. Вашими тремя измерениями нельзя даже объяснить простой симметрии. Ваши две руки одинаковы, равны… Математически равны! Так?! А наденьте правую перчатку на левую руку? — Нельзя. Поняли.

— Нет, не поняла, — созналась Рюмина.

— Слушайте далее… Два равные треугольника, обращенные равными углами в разные стороны, никогда не совпадут, если мы будем передвигать их на плоскости. А возьмитесь за третье измерение, подымем один, повернем да положим на другой — они войдут один в один, как точка в точку. Это не диво для нас, а было бы дивом для всякого существа, понимающего только два измерения. А мы за то, трехмерные существа, не можем понять, как на бесконечной нитке, то-есть такой, концы которой сшиты или скреплены, можно завязывать узлы. А духи, как существа четырехмерные, могут это делать так же, как могут поднять стол на воздух. Вот это четвертое измерение совершенно непонятно. А между тем в сеансах известных медиумов Европы завязываются узлы на бесконечной нитке. Это факт доказанный.

Разумеется изо всей лекции Стурина вдова только поняла, что медиумы очень искусные фокусники, но Базанов к удовольствию спирита отнесся к вопросу серьезно.

— Я готов допустить это… сказал он. — «Много есть в природе, друг Горацио, чего не снилось вашим мудрецам».

Константин Базанов, приехав на окончательное житье к матери, не загадывал теперь далеко, а мечтал исключительно о том, что было за последнее время его заветным желанием. Будучи еще в университете, он стал горячим поклонником Шопенгауэра. В свободное время он сам исписывал целые страницы и надеялся, что когда-нибудь они войдут в его философское сочинение.