Читаем Черный онлайн бесплатно
Ричард Райт
Черный
ЭЛЛЕН и ДЖУЛИИ,
которые всегда в моем сердце
1
Однажды зимним утром, в те далекие времена, когда мне было четыре года, я стоял у камина, грея руки, и прислушивался к свисту ветра на улице. Все утро мать заставляла меня сидеть тихо и ругалась, если я начинал шуметь. Я сердился, капризничал, весь извелся от скуки. В соседней комнате лежала больная бабушка, около нее дежурил врач, и я знал, что надо слушаться, иначе влетит. Я подбежал к окну, раздернул длинные белые тюлевые занавески - к ним мне было запрещено прикасаться - и стал с тоской смотреть на пустую улицу. Мне хотелось бегать, прыгать, кричать, но пугало бабушкино лицо на громадной пуховой подушке - бледное, в обрамлении спутанных черных волос, морщинистое, страшное.
В доме было тихо. На полу безмятежно играл мой братишка, младше меня на год. Птица пролетела за окном, я приветствовал ее радостным криком.
- Тихо ты, - сказал братишка.
- Отстань, - ответил я.
В комнате тотчас же появилась мать и прикрыла за собой дверь. Быстро подошла ко мне, погрозила пальцем.
- Смотри у меня! - прошептала она. - Бабушка болеет, а он раскричался! Чтоб сидел тихо!
Я опустил голову и надулся. Она ушла. Я не знал, куда деваться от скуки.
- Ага, говорил тебе, - сказал братишка ехидно.
- Отстань, - снова сказал я.
Я неприкаянно слонялся по комнате, пытаясь придумать, чем бы заняться, я и боялся, что снова вернется мать, и злился, что до меня никому нет дела. Кроме камина, в комнате не было ничего интересного, и я в конце концов остановился перед тлеющими углями, меня заворожили трепещущие над ними огоньки. В голове родилась и крепла идея новой игры - может, бросить что-нибудь в камин и глядеть, как оно загорится? Я обвел взглядом комнату. Вот моя книжка с картинками, но если я ее сожгу, мама меня выпорет. Что же взять?.. Наконец я увидел в чулане веник. Ага, как раз то, что надо, вырву несколько прутиков, никто и не заметит. Я достал веник, вытащил из него пучок и бросил в камин. Прутья начали дымиться, чернеть, потом вспыхнули пламенем и, наконец, превратились в белые, бесплотные призраки. Занятие оказалось увлекательным, я выдрал еще несколько прутьев и бросил в огонь. Братишка подошел ко мне, стал смотреть.
- Что ты делаешь, не надо, - сказал он.
- Это почему? - спросил я.
- Весь веник сожжешь.
- Не твое дело.
- Я маме скажу.
- Только попробуй.
Идея моя росла и расцветала. А что, если поднести пучок горящих прутьев к нашим длинным белым занавескам? Вот будет здорово! Я вытащил из веника несколько прутиков, сунул их в камин и, когда они загорелись, подбежал к окну, нагнулся и поднес пламя к занавескам. Брат покачал головой.
- Что ты делаешь?! - сказал он.
Поздно! Красные круги уже вгрызались в белую ткань, вспыхнуло пламя. Удивленный, я отпрянул. Огонь взметнулся к потолку, я затрясся от страха. Желтые блики прыгали по комнате. В ужасе я хотел закричать, но боялся. Оглянулся: брата не было. Половина комнаты потонула в огне. Дым душил меня, огонь кусал лицо, я задыхался.
Я бросился в кухню, дым клубился уже и там. Скоро мать почувствует запах, увидит огонь, придет и побьет меня. Я сделал что-то непоправимое, этого не скроешь, не отопрешься. Убегу и никогда больше не вернусь! Я выскочил из кухни на задний двор. Где спрятаться? Ну конечно, под домом! Там меня никто не найдет. Я забрался в лаз, втиснулся в темную дыру за кирпичной трубой и сжался в комок. Теперь мать не найдет меня и не сможет выпороть. Ведь я же не нарочно, разве я хотел поджечь дом? Я хотел только посмотреть, как будут гореть занавески. И сейчас мне даже не пришло в голову, что прячусь-то я под горящим домом.
Над головой затопали чьи-то ноги, я услышал крики. Потом со стороны улицы раздались звонки пожарных, цокот копыт. Наверное, пожар был настоящий, я видел такой однажды, дом тогда сгорел дотла, осталась одна только закопченная печная труба. Я оцепенел от ужаса. Труба, к которой я прижался, дрожала и гудела. Крики становились громче. Я представил себе бабушку, беспомощно лежавшую в кровати, и желтое пламя в ее черных волосах. А вдруг сгорит мама? И братишка? Вдруг все в доме сгорит! Почему я не подумал об этом, когда поджигал занавески? Мне хотелось стать невидимым, хотелось умереть. Шум наверху все усиливался, и я заплакал. Мне казалось, что я прячусь уже целую вечность. Когда топот и крики утихли, я почувствовал себя страшно одиноким, всеми забытым. По вот голоса раздались рядом, я вздрогнул.
- Ричард! - неистово взывала мать.
По двору метались ее ноги и подол ее платья, в ее криках было столько ужаса, что я понял, какое наказание меня ждет. Потом я увидел ее искаженное горем лицо: она заглянула под дом. Все, нашла меня! Я затаил дыхание: сейчас последует приказ немедленно вылезать. Но ее лицо исчезло, она не разглядела меня в темном углу за трубой. Я обхватил голову руками, от страха у меня стучали зубы.
- Ричард!
Горе, звучавшее в ее голосе, было острым и болезненным, как удары розги, которых ожидала моя спина.
- Ричард! Пожар! Господи, где же он?
Ну и пусть пожар, я был исполнен решимости не покидать своего убежища. И тут я увидел в просвете лицо отца. Наверно, глаза его быстрее привыкли к темноте, потому что он меня увидел.
- Вот он!
- Уходите! - завизжал я.
- Иди сюда!
- Не пойду!
- Пожар!
- Не трогайте меня!
Он подполз ко мне и схватил за ногу. Я изо всех сил вцепился в трубу. Отец потянул, но я еще крепче прижался к ней.
- Вылезай, балда!
- Пусти ногу!
Он дернул меня, и руки мои разжались. Все, конец. Меня выпорют, выпорют без всякой жалости, но мне было уже все равно. Пусть порют. Отец вытащил меня из лаза, и, как только отпустил, я вскочил и со всех ног бросился со двора на улицу, увертываясь от взрослых, но меня тут же поймали.
Что было дальше, я помню смутно. Меня оглушили рыдания, крики, ругательства, но все же я понял, что никто не погиб. Видно, братишка одолел свой страх и предупредил мать, но к тому времени больше половины дома уже было охвачено огнем. Дедушка и дядя перенесли бабушку вместе с матрацем к соседям. А поскольку я так долго не подавал признаков жизни, все подумали, что я сгорел.
- Ну и напугал ты нас, - бормотала мать, обдирая с прута листья, чтобы сечь меня.
Меня пороли так долго и так жестоко, что я потерял сознание. Запороли меня до полусмерти, и, когда я очнулся в постели, я закричал, хотел бежать, родители меня держали, а я вырывался. Я совсем обезумел от страха. Вызвали доктора, как мне потом рассказали, и он велел, чтобы я лежал в постели, лежал и не шевелился, иначе мне не выжить. Я весь горел как в огне и не мог заснуть. Мне клали на лоб куски льда, чтобы унять жар. Когда я пытался заснуть, у меня перед глазами начинали раскачиваться громадные белые мешки, похожие на коровье вымя. Мне становилось все хуже, я видел эти подвешенные к потолку мешки уже и днем, лежа с открытыми глазами, и меня охватывал страх, что они упадут и меня затопит мерзкая жидкость. Днем и ночью я просил мать и отца убрать мешки, я показывал на них пальцем и приходил в ужас оттого, что никто, кроме меня, их не видит. В изнеможении я задремывал, начинал кричать во сне и снова просыпался: я боялся заснуть. В конце концов эти зловещие мешки исчезли - и я поправился. Но еще долго я с ужасом вспоминал, что моя мать едва меня не убила.
Каждое событие говорило на своем загадочном языке. И жизнь медленно открывала мне их скрытый смысл.
Помню, с каким изумлением смотрел я на упряжку огромных черных в белое яблоко лошадей, скакавших по дороге в облаке ныли.
Помню, как радовался я при виде ровных красно-зеленых овощных грядок на солнце, тянущихся к светлому горизонту.
Помню легкие прохладные поцелуи росы на своих щеках и ногах, когда я ранним утром бегал по дорожкам влажного зеленого сада.
Помню смутное ощущение бесконечности, когда я смотрел вниз, с крутого, поросшего травой берега, где стоит Натчез, на спящие желтые воды Миссисипи.
Помню тоску, которая слышалась в криках диких гусей, улетающих в хмуром осеннем небе к югу.
Помню мучительную грусть, что охватывала меня, когда до моих ноздрей долетал горьковатый дым от ореховых дров.
Помню острое неосуществимое желание уподобиться задорным воробьям, резвящимся в красной пыли деревенских дорог.
Помню стремление понять, а что же такое я, оно пробудилось во мне при виде одинокого муравья, тащившего ношу по своим таинственным тропам.
Помню переполнявшее меня отвращение, когда я мучил ножного, голубовато-розового рачка, а он все пытался забиться под ржавую консервную банку.
Помню надрывающее душу великолепие облаков в золоте и пурпуре от лучей невидимого солнца.
Помню смутную тревогу при виде кроваво-красного заходящего солнца, отражающегося в квадратных окнах выбеленных каркасных домишек.
Помню томительное ощущение, которое овладевало мной, когда я слышал влажный шелест зеленых листьев.
Помню мысль о непостижимости тайн, скрывающихся в бледных поганках, которые прятались в тени гниющих пней.
Помню ощущение смерти, которое я испытал, оставаясь живым, когда увидел, как судорожно билась на земле курица, которой отец одним движением руки открутил голову.
Помню мысль о том, что бог здорово подшутил над кошками и собаками, заставив их лакать языком молоко и воду.
Помню жажду при виде прозрачного сладкого сока, который сочился из свежесрубленного сахарного тростника.
Помню панический ужас, который комком застрял в горле и растекся по всему телу, когда я впервые увидел небрежно расслабленные синеватые кольца спящей на солнце змеи.
Помню, как я в изумлении лишился речи, когда при мне ударом ножа в сердце закололи свинью, окунули ее в кипящую воду, выскоблили, освежевали, выпотрошили и подвесили, разверстую и кровавую.
Помню, как меня манила сень царственно безмолвных, поросших мхом дубов.
Помню, как при виде покосившейся деревянной лачуги под ярким летним солнцем я впервые подумал об извечной несправедливости бытия.
Помню аппетитный запах только что смоченной дождем пыли.
Помню аромат свежескошенной, истекающей соками травы и вдруг пробуждающееся во мне чувство голода.
Помню благоговейный ужас, переполнявший все мое существо, когда с усыпанного звездами неба в тихую ночь низвергалась громада золотистого тумана...
Однажды мать сказала мне, что мы поедем в Мемфис, поплывем на пароходе "Кейт Адамс", и я начал изнывать от нетерпения, дни казались мне бесконечными. Каждый вечер я ложился спать в надежде, что утром мы наконец уедем.
- А пароход большой? - спрашивал я у матери.
- Большой, как гора, - отвечала она.
- А гудок у него есть?
- Есть.
- Он гудит?
- Конечно.
- Когда?
- Когда захочет капитан.
- Почему пароход называется "Кейт Адаме"?
- Так его назвали.
- Какого он цвета?
- Белого.
- Мы долго будем на нем плыть?
- Целый день и целую ночь.
- А мы будем спать на пароходе?
- Захочется, так и будем. Ну иди, играй.
Много дней я мечтал об огромном белом пароходе, плывущем по широким просторам реки, но когда настал день отъезда и мать привела меня на пристань, я увидел маленькое грязное суденышко, совсем не похожее на красавца, о котором я мечтал. Какое разочарование! Надо было подниматься на борт, а я заплакал, мать подумала, что я не хочу ехать с ней в Мемфис, но я не умел рассказать ей, почему плачу. Утешился я, уже бродя по судну и наблюдая, как сидящие на ящиках негры играют в кости, пьют виски, режутся в карты, едят, болтают, поют. Отец повел меня в машинное отделение, и я полдня не мог оторваться от вибрирующих механизмов.
В Мемфисе мы поселились в одноэтажном кирпичном доме. Я не мог привыкнуть к каменным домам и асфальтовым тротуарам, они казались мне чужими и враждебными. Город, лишенный зелени, лишенный всякой растительности, был для меня мертвым. Квартира, которую занимали мы вчетвером - мать, отец, братишка и я, - состояла из кухни и комнаты, где мы все спали. Вокруг дома был мощеный двор, мы с братишкой могли бы там играть, но я долго боялся выходить один на незнакомые городские улицы.
Именно в этом доме я впервые задумался о том, что же за человек мой отец. Он работал ночным швейцаром в кафе на Бийл-стрит, и я стал замечать его и бояться, только когда понял, что днем, пока он спит, мне нельзя шуметь. В нашей семье его слово было законом. Я никогда при нем не смеялся. Я прятался за кухонной дверью и с ужасом смотрел, как он грузно садится за стол, как пьет из жестяной банки, как долго и шумно ест, отдувается, рыгает и, наевшись, начинает клевать носом. Он был огромный, толстый, с выпирающим животом. Я всегда чувствовал, что мне он чужд, враждебен, далек.
Однажды утром мы с братом нашли на заднем дворе бездомного котенка. Котенок громко, жалобно мяукал. Мы накормили его объедками, дали воды, по он все мяукал. К двери подошел сонный отец в нижнем белье и цыкнул на нас, чтобы не шумели. Мы сказали, что это пищит котенок, и тогда отец велел его прогнать. Мы стали прогонять котенка, но он не уходил. Отец тоже крикнул "брысь!".
Тощий котенок терся о наши ноги и жалобно мяукал.
- Ну, тогда убейте его! - в ярости закричал отец. - Выкиньте, убейте, только чтобы духу его здесь не было!
Он, ворча, скрылся в доме. Я обиделся на отца, мне было досадно, что я не могу сказать ему, как я обижен. Как отомстить ему?.. А вот как - он сказал: "Убейте котенка", и я его убью! Я понимал, что отец сказал это просто так, но я до того его ненавидел, что решил выполнить его приказ буквально.
- Он велел нам убить котенка, - сказал я брату.
- Нет, он сказал это просто так, - ответил брат.
- Нет, не просто так, и я его сейчас убью.
- Так котенок же орать будет, - сказал брат.
- Как он будет орать, если я его убью?
- Папа вовсе не велел нам его убивать, - спорил брат.
- Нет, велел, - сказал я. - Ты сам слышал!
Братишка в испуге убежал. Я нашел веревку, сделал петлю, надел ее на шею котенку, перекинул веревку через гвоздь и потянул. Котенок задыхался, истекал слюной, крутился, извивался, судорожно бил лапками в воздухе, потом рот его открылся, наружу безжизненно вывалился бледно-розовый язычок. Я привязал веревку к гвоздю и отправился искать брата. Он прятался за углом дома.
- Все, убил, - прошептал я.
- Ой, что ты, зачем?
- Чтобы не мешал папе спать, - сказал я удовлетворенно.
- Да он же не велел тебе убивать котенка! - сказал брат.
- Зачем же он тогда сказал: "Убейте его"?
Брат не ответил, он в ужасе смотрел на висящего на веревке котенка.
- Котенок тебе отомстит, - припугнул он меня.
- Как он мне отомстит? Он же не дышит.
- Пойду маме расскажу, - сказал брат и убежал в дом.
Я ждал, готовый защищаться словами, которые опрометчиво обронил отец, я предвкушал, как повторю их ему, хотя я отлично знал, что он сказал их в гневе. Мать быстрыми шагами приближалась ко мне, вытирая на ходу руки о фартук. Она увидела повешенного котенка, остановилась как вкопанная и побледнела.
- Господи боже, что ты сделал!
- Котенок пищал, и папа велел его убить.
- Дурачок! - сказала она. - Отец тебя выпорет!
- Но он же сам велел мне его убить.
- Что ты глупости болтаешь!
Она схватила меня за руку, подтащила к постели отца и рассказала ему, что произошло.
- Да ты что, сдурел? - разъярился отец.
- Ведь ты же сам велел мне его убить.
