Читаем Черный Иркут онлайн бесплатно

Возрастное ограничение 12+

Издательство «Буква Статейнова»

© Текст. Хайрюзов В.Н., 2018

© Оформление. Галатенко В.И., 2018

© Издательство «Буква Статейнова», 2018

Хайрюзов Валерий Николаевич родился 16 сентября 1944 года в Иркутске. Прозаик.

После окончания средней школы Хайрюзов поступает в Бугурусланское лётное училище, которое оканчивает в 1964 году. Профессия лётчика во многом определила жизненную и творческую биографию Хайрюзова. Он летал на многих известных марках самолётов, прошёл профессиональный путь от простого лётчика до командира корабля, пилота 1-го класса. В небе Восточной Сибири и Якутии налетал 15 тысяч часов. Трудная и в то же время романтическая профессия лётчика позволила Хайрюзову лучше узнать жизнь, её радости и тревоги, открыть для себя замысловатые коллизии и нетривиальные сюжеты, познакомила его с сильными характерами сибиряков, приобщила к огромным пространствам Родины.

Богатый жизненный опыт, накопленный к 30 годам, а также интерес к литературе и журналистике, художественному слову помогли Хайрюзову поступить в 1975 в Иркутский государственный университет на отделение журналистики, которое он успешно окончил в 1981 году. В стенах университета он начал активно писать прозу, которая была вскоре замечена читателями и критикой. В 1979 году Хайрюзов участвовал в VII Всесоюзном совещании молодых писателей, в семинаре Василя Быкова. Слово мастера советской литературы о таланте молодого иркутского прозаика прозвучало особенно весомо: «Валерий Хайрюзов нашёл себя в литературе не только благодаря недюжинному таланту, но и редкому сердечному вниманию к простым людям, на первый взгляд, заурядным житейским ситуациям. Проза молодого писателя незатейлива по языку и построению, в ней угадывается стремление к ясности изображения, к точному выражению чувств и переживаний героев… Литературная манера прозаика, неторопливая и обстоятельная, вызывает заслуженное уважение». Совещание молодых писателей дало Хайрюзову путёвку в литературную жизнь. В 1980 году за книги «Опекун» и «Непредвиденная посадка» решением ЦК ВЛКСМ и СП СССР ему была присуждена премия Ленинского комсомола. В 1982 году он был принят в члены СП СССР. В эти годы писатель активно работает, одна за другой выходят его повести, печатаются рассказы, издаются новые книги.

«В прозе сибирского писателя, — пишет критик Ю. Лопусов, — мы ощущаем подлинное дыхание жизни, чистоту нравственного тона автора. Реальные эпизоды, связанные с практикой повседневной работы, позволяют Хайрюзову выстраивать свои литературные сюжеты в драматическом ключе, находить ответы на ситуации выбора между добром и злом, крепким человеческим "самостоянием" и психологией жизненного иждивенчества, героизма и предательства. Его герои — это люди крепкой закалки, на которых можно положиться и которым можно доверять. Автор их не идеализирует, не лакирует и не сводит к общему знаменателю "людей эпохи развитого социализма". Они не говорят прописные истины и не действуют по шаблону. Но когда приходит время совершать ответственные жизненные поступки, они принимают весь огонь на себя.»

Именно такой поступок потребовался от Хайрюзова, когда в годы перестройки, на волне стихийной демократизации, критики всего и вся, он избирается депутатом Верховного Совета РСФСР и переезжает жить и работать в Москву. В эти годы для провинциала, не имевшего опыта законотворческой деятельности, не знавшего истинной подоплёки принимаемых решений, легко было оказаться на волне трибунной демагогии и разнузданного популизма. Но, подобно своим героям, писатель и депутат делает свой гражданский и моральный выбор, отстаивает в эти драматические годы идеи социальной справедливости, патриотического служения и народной нравственности. В разгар политического кризиса сентября-октября 1993 года Хайрюзов остаётся в стенах парламента России, что позволяет ему, как активному участнику и очевидцу, в 1994 году написать повесть-исповедь «Плачь, милая, плачь!». В 1994 году она вместе с ранее написанными повестями и рассказами вошла в одноимённую книгу Хайрюзова, вышедшую в Иркутске. Сравнивая прозу Хайрюзова 1980-х с повестями 2000-х, нельзя не отметить, как изменился авторский стиль Хайрюзова, который стал более ёмким и жёстким, из него ушла описательная лиричность, а сюжеты произведений писателя максимально приблизились к реалиям действительности, стали документальными, что позволило критику К. Кокшеневой определить прозу Хайрюзова как «литературу живой жизни». После разгона Верховного Совета России в 1993 году Хайрюзову пришлось начинать все сначала. Профессия лётчика, которой он отдал столько лет, оказалась в новых экономических условиях невостребованной, а безработным он стать не захотел, как и менять свой литературный дар на сомнительную славу коммерческого писателя.

Печатаются его новые произведения «Сербская девойка», «Колыбель быстрокрылых орлов», «Последний звонок», «Без меня там пусто», «Иркут», «Бараба», «Воздушный меч России». Излюбленная писателем форма короткой и динамичной повести позволяет ему активно работать на «горячем» современном материале, не пренебрегать острой публицистикой, помещать своих героев в узнаваемые жизненные ситуации. В то же время для Хайрюзова характерен стиль лирической исповедальности, тонкой психологической нюансировки характеров и поступков своих героев. Свою стезю известный прозаик выбрал давно и окончательно: это столбовая дорога русской литературы в реалистическом постижении драматической основы современности. В последние годы Хайрюзов работал над романом «Звезда и крест генерала Рохлина», посвященным судьбе известного российского военачальника и общественного деятеля, депутата Государственной думы, трагически ушедшего из жизни. На основе этого документального повествования Хайрюзов написал сценарий полнометражного художественного фильма «Русская Голгофа». За этот сценарий Хайрюзов награждён главным призом XII Международного кинофестиваля «Золотой Витязь» (2003). В 2011 году выходит книга о Юрии Алексеевиче Гагарине «Колумб Вселенной». А в 2015 году за пьесу «Святитель Иннокентий», поставленную на сцене Иркутского ТЮЗа, награждён главным призом Московского международного театрального фестиваля «Золотой Витязь». В это же время Валерий Хайрюзов пишет воспоминания о тех писателях и журналистах, с которыми ему пришлось встречаться в своей жизни. Тепло, с большой любовью он вспоминает Валентина Распутина, Александра Вампилова, Станислава Куняева, Владимира Ивашковского и многих других литераторов. Некоторые из них вошли в новую книгу писателя «Чёрный Иркут», которая выходит в Красноярске.

Вадим Дементьев

Москва

О той теперь уже далекой и недосягаемой жизни я вспоминаю каждый раз, когда автобус довозит меня до Барабы и я по привычной грязи и хляби тащусь в свое далекое детство. Его уже нет и нет тех примет, тех людей, которые когда-то заполняли мою жизнь. Может, именно поэтому мне они сегодня дороги, как никогда.

Стоящая на Московском тракте Бараба имела непростую историю. Притулившись одним концом к стенам знаменитого на всю Сибирь Вознесенского монастыря, она пыталась из этого извлечь свою выгоду. В каменной монастырской гостинице останавливались паломники, но в ней всем места не хватало, и местные с удовольствием брали на постой извозчиков, купцов, богомольцев, которые, желая попасть в Иркутск, ожидали на Барабе переправу через Ангару. В шинках и кабаках их поджидало разного рода жулье: кошевочники, шулера, лихие людишки, гулящие девки — кто-то с крестом, а кто-то с кистенем. Рассказывали, что разбойников хватали, судили и отправляли на рудники, а когда в состав Российской империи еще входила Русская Америка, то ссылали и туда, далеко и надолго.

В тридцатые годы XX века монастырь снесли, монастырскую гостиницу и кой-какие оставшиеся постройки приспособили под жилье работникам строящегося мелькомбината. На заросших боярышником полянах и буераках подавшиеся в город на стройки вчерашние крестьяне от безысходности спешно начали городить засыпушки. В народе эти стихийно возникавшие улочки называли Нахаловками. Нередко рядом становились табором цыгане. Но если первые еще пытались обустроить свое житье-бытье по образу и подобию деревенской жизни, то вторые с наступлением холодов откочевывали в более теплые края. Перед войной Нахаловки переименовали в Рёлки, была проведена нумерация домов, обитателей завалюх обложили налогами. Живешь, пользуешься землей — плати!

Вот только на прозвища не придумали налога, а так мог бы получиться неплохой навар в казну, поскольку почти все обитатели предместья имели не учтенные в паспортах клички и прозвища. Думаю, что многие филологи могли бы позавидовать фантазии жителей Барабы. Каунь, Бала, Потрох, Горе, Мотаня, Валовый, Король, Дохлый, Зяма-газировщица, Синий, Цыган — сегодня эти клички звучат для меня как позывные ушедшего невесть в какие дали детства. Они вошли в мое сознание одновременно с названием родного предместья. Из глубины памяти я вытаскиваю клички своих соседей — еще не мужиков, но уже и не парней, которые вроде и были, а потом куда-то исчезли, оставив прозвища: Митча, Кольча, Троха. Позже на лекциях по истмату я услышал утверждение, что народ никогда и ни при каких обстоятельствах не ошибается. Возможно. Однако сам факт существования кличек и прозвищ говорил о наблюдательности обитателей Нахаловок, их желании как-то разукрасить свою жизнь. Многие выражались так образно, что не стеснялись и нас, малолеток.

Бывало, сидят на завалинке женщины, обсуждают мужей. И вдруг вылетает:

— Он, нализавшись, приходит ко мне с целовками. Я ему так наподдала, что он от меня засвистел валиком-кандибобером!

Нам становилось понятно: взаимности не получилось — вытурила в шею. Но как сказано! Не полетел, а засвистел валиком-кандибобером!

Не менее цветистое можно было услышать и от мужиков, которые, подвыпив, обсуждали автомобильные приключения.

— Еду, рядом со мной краля. Ну, я к ней так и эдак. А она глазами-фарами уперлась в меня — и по нулям. И тогда я для блезиру засуропил по газьям! И схлопотал уже не от жинки, а от сидевшей в машинке по сусалам. А за что? До сих пор не пойму!

— Ну, мы этот цветок уже нюхали, — гоготали слушатели. — Так и скажи — не дала!

Им бы не в шофера, а на сцену!

Частенько разговоры были просты и имели конкретное наполнение. Наморщив лбы, обитатели Нахаловок пытались понять, за что всю ночь Каунь гонял свою Лярву и какой срок дадут Лене Колчаку за пачку чая, которую у него обнаружил вахтер на проходной чаепрессовочной фабрики. Мораль была проста и сформулирована еще в заповедях: не кради! Далее следовал мамин комментарий, что Господь влечет нас к небесному и вечности, а богатство — к земному и тленному. Мама, когда было время, читала Библию и могла сказать и не такое. Когда я впервые услыхал эти правила, то почему-то подумал, что сидящий в переднем углу за иконой с печальным лицом Христос придумал их специально для нашей Барабы. Но, к сожалению, в предместье этих правил почти не придерживались и отсев в места не столь отдаленные был, пожалуй, сопоставим с осенним призывом в армию.

Прозвища в основном шли от фамилий; улица сокращала и придавала им ту окраску, которую обладатель заслуживал. Присвоение прозвища напоминало путь дворняги, которая норовит спрямлять себе дорогу, бегая через дыры в заборах и подворотнях. Улица давала прозвища, с которыми, бывало, многие шагали по жизни до самой могилы: Кулик, Мазя, Чипа, Жирный, Иман, Каланча, Суслик, Труха, Зверь, Алямус, Иван.

Вообще-то Иван был девочкой с цветочным именем Лилия. Она наравне с пацанами играла в чику, лазила по огородам и свое место видела только в мальчишечьем строю. Другим девочкам повезло больше, они почти все были с длинными, звучными фамилиями: Сахаровская, Гладковская, Любогащинская, Михай-Сташинская. Но были девчонки с короткими и острыми, как шило, прозвищами: Глазкову звали Пончиком, Сутырину — Рыжкой, Шмыгину — Шмыгой. Здесь срабатывал все тот же облегчающий принцип: если брат — Шмыга, значит, и сестра должна мелькать рядом. Попадались клички и подлиннее. Валеру Забатуева за его малый рост и безобидный характер шутливо называли — Забодай-меня-комар. Была девочка со звучным прозвищем Ляма-выдри-клок-волос, хотя она ни единого волоса с чужой головы не тронула.

Особняком стояла Катя Ермак. Иногда мне казалось, что это создание попало к нам с другой планеты. Впрочем, все объяснялось просто. Неподалеку от Рёлок стояла зенитная батарея, в задачу которой входила охрана воздушного пространства на подступах к авиационному заводу. Катиного отца перевели служить из Львова помощником командира батареи по политической части. Благодаря ему мы стали частыми гостями на батарее, в их столовой смотрели кино, а в праздничные дни нас там усаживали за столы, чтобы покормить солдатской кашей.

В предместье Катя оказалась предметом всеобщего внимания и быстро стала для нас своим в доску парнем. Училась она легко, почти на одни пятерки, однако подлизой никогда не была. Резкая и острая на слово, она могла не только возражать учителям, но и спорить с ними. И странное дело, ей это позволялось. Кроме того, Катя лучше всех девчонок играла в баскетбол, спокойно договаривалась с ребятами, которые пытались устраивать базар во время игры. Случалось, вместе с нами она гоняла по пустырю футбольный мяч.

Чуть ли не с первых дней Катю в школе стали называть Тимофеевной. Мы смеялись: все Ермаки, перевалившие Каменный Пояс и обосновавшиеся в Сибири, обязаны носить отчество казачьего атамана. У новеньких всегда есть определенное преимущество: начать жизнь как бы с чистого листа. Почти сразу же ее назначили старостой класса и комсомольским вожаком школы. Эти назначения мы восприняли спокойно, здесь все козыри были на ее стороне: красива, находчива, умна, умеет не только за себя постоять, но и других в обиду не даст.

С ее появлением в моей жизни изменилось многое. Теперь, перед тем как отправиться в школу, я чаще подходил к зеркалу, расчесывал волосы, приводил себя в надлежащий порядок. Если мне что-то удавалось, то я невольно ждал ее реакции: как посмотрит, что скажет? В той уличной жизни секретов ни у кого не было, хотя свои чувства мы старались прятать. А они, как замечала моя мама, были написаны у нас на лицах. Тогда нам было невдомек, как это Катя, после житья на Украине, где, по слухам, ветки ломятся от груш и черешни, а яблоками усыпаны сады и где всегда тепло, могла переносить наш мороз и грязь. Позже я понял: она, конечно же, осознавала, что попала не в рай, и даже в меру сил пыталась что-то поменять в новой для себя жизни. Народ тут и впрямь, как она говорила, был грубее и проще. «Зато здесь нет бандеровцев», — добавляла она.