Читаем Черные розы онлайн бесплатно

Афганистан — край высоких гор и цветущих садов, край черных шатров кочевников. Подобно всем вольным скитальцам бесконечных долин и неоглядных гор они блуждают по миру со своими караванами, играют на бубнах, флейтах и на простых самодельных сазах. Хозяева черных шатров любят петь. В песнях они славят красоту, которая ласкает взор человека и приносит ему радость. Больше всего они поют о любви. Они обоготворяют ту любовь, которая чиста, как капля утренней росы, горяча, как пламя большого костра, волнующа, как песня соловья.

Двадцать лет прошло с тех пор, как в одном из черных шатров родился мальчик. Отец ребенка дал ему имя Надир, что значит «Редкий» или «Необычайный». Ведь мальчик был единственным ребенком Дин-Мухаммеда. Судьба редко бывает щедра!

Если ребенок один, он всегда растет избалованным, изнеженным, ни к чему не приспособленным. Родители Надира знали это и позаботились о том, чтобы их сын рос здоровым, сильным, бесстрашным. Не в пример многим отцам и матерям они не пугали Надира ни злыми духами, ни зубастыми волками, не угощали и розгами. Мальчик рос выносливым, как горный цветок, не боялся ни дождя, ни бури, ни града.

В четырнадцать лет он уже умел ездить на горячих конях, стрелять из ружья, отлично натягивать тетиву, метко пускать стрелу. С малых лет он врастал в несложное хозяйство, был хорошим работником и помощником семьи. Охотно собирал хворост для топки, колол дрова, ухаживал за скотиной, охотился за фазанами и горными джейранами.

Родители мальчика были счастливы тем, что вырастили сына неизбалованным и трудолюбивым. Радовались они и тому, что природа одарила ребенка звонким голосом и тонким слухом. В пять лет он виртуозно играл на свирели, знал множество любимых в народе мелодий, замечательно пел. Своими песнями Надир нередко вызывал слезы у слушателей. Но когда он в экстазе забывал наставления отца и переходил на трогательные, зажигающие душу песни любви, отец резко обрывал его. Дин-Мухаммед не хотел, чтобы его Надир находился под «развращающим» влиянием этих песен. Он требовал от жены, чтобы и она предостерегала сына от любовного яда. «Сама знаешь, любовь — это болезнь, от которой нет лекарства, — говорил он. — Год блаженства с милой не стоит мук разлуки, которые способны насмерть свалить человека. Наш долг с помощью аллаха уберечь сына от недугов любви».

Надо сказать, что заботы родителей не пропали даром. Надир относился к ним почтительно, с трогательной нежностью. Он глубоко сознавал, что отец и мать самые близкие его друзья. Особенно привязался он к матери — ведь она дала ему жизнь, вскормила и вырастила. И за ее честь и покой он готов был отдать свою жизнь.

Юному кочевнику были чужды ложь, хитрость и жадность. Не знал он кокетства девушек и коварства города с его заманчивыми тайнами. Отец редко брал его на базары. Да и сам он бывал в городе только для того, чтобы продать пушнину, добытую охотой, или купить что-нибудь для семьи.

Но и за короткие часы мальчик получал в городе массу впечатлений, оставлявших в его душе неизгладимый след. Жадно впивался он взглядом в автомобили, с шумом мчавшиеся по улицам, с безотчетным волнением вслушивался в музыку, льющуюся из громкоговорителей, завороженными глазами следил за живой театрализованной кинорекламой. С тоской покидал Надир майданы Пешавара, где кочующие цыгане давали представления с обезьянами. В городе все для него было интересным, новым и необычным.

Воображение часто переносило его в яркий, сияющий мир города, и он, тоскливо вздыхая, думал: «Город, город! До чего же там весело и занятно». Но как ни притягивали его красивые базары и шумные майданы, ни в двенадцать, ни в шестнадцать и ни в восемнадцать лет Надир не осмеливался сказать об этом отцу. Он не выходил из-под власти строгих нравов и обычаев своего кочующего народа.

Шли дни. Охватившая мир жестокая, кровопролитная война подходила к концу. Советские войска громили фашистские орды уже за Варшавой. Но кочевники были в стороне от событий, волновавших в те дни народы земного шара.

Жизнь в семье Дин-Мухаммеда текла тихим, привычным руслом. Изо дня в день кочевники навьючивали на спину верблюдов, мулов и ослов черные шатры из самотканой шерсти, кошмы и циновки, котлы и одежду, связки сухих веток и плитки засушенного помета для костров, сотни кур со связанными ногами и кувшины с питьем. Караван трогался в путь с восходом солнца и располагался на ночлег, когда темнота расстилала перед ним свой ковер, а в небе загоралась свеча путников — луна.

Афганские кочевники — вольные птицы, для них не существует ни горных, ни водных преград. Из года в год, из века в век их полчища переходят из одного края в другой, и никто не осмеливается преградить им путь. Костры кочевников сегодня дымят в зеленых долинах родной земли, а завтра они зажгут их на вершинах Сулейманских гор в Пакистане.

Однажды лагерь кочевников расположился на отдых неподалеку от границы Индии, и здесь к отцу Надира подкралась смерть. Сильный, крепкий горец Дин-Мухаммед, укушенный ядовитой змеей, свалился, словно от удара кинжала бесчестного противника.

Мать Надира рыдала всю ночь, и плач ее ветер разносил по всему стану. Сын не плакал. Тяжелое горе будто клещами сжало сердце юноши, заволокло туманом печали его веселые, излучающие радость глаза. А Биби, сколько ни утешали ее люди, продолжала рыдать, била себя в грудь, проклинала свою судьбу и кочевую жизнь. Живи они оседло там, в Лагмане, где она родилась и провела годы до замужества, горе могло бы миновать их.

Женские вопли докатились и до пути, ведущего в Джалалабад, по которому следовали в Индию врачи из Советской России. Услышав этот голос отчаяния, они свернули к стану кочевников и подошли к шатру.

Заслышав иноземную речь, Надир торопливо вышел из шатра. Перед путниками встал высокий юноша со смуглым мужественным лицом. Копна кудрявых густых волос словно шапка высилась на его голове. Бязевая сорочка с воротником, завязанным алыми шнурками с помпонами на концах, облегала его стройное, сильное тело. В правом ухе поблескивала большая, изогнутая лунным серпом костяная серьга.

Заметив устремленные на него взгляды, Надир смутился и еле-еле ответил на вопрос переводчика.

— Умер отец, змея укусила! — сказал он тихо, опустив глаза.

Советский врач Саадат-ханум Хашимова спросила его на языке фарси:

— Можно на него взглянуть, сынок?

Секунду подумав, Надир вернулся в шатер и вскоре, отбросив завесу, прикрывающую вход, широким жестом руки пригласил гостей:

— Пожалуйте…

Саадат Хашимова и ее коллега Акпер Сулейманов вошли в шатер.

С трудом удерживая вопли, глазами, полными отчаяния и мольбы, взглянула Биби на входящих. Взор ее на секунду задержался на незнакомой женщине. «Возьмите все, что у нас есть, отрубите мои руки, но верните его!» — прочла в этом взгляде Хашимова.

Сулейманов подошел к Дин-Мухаммеду, лежащему на старом, потертом ковре. Он опустился на колени, пощупал пульс, заглянул в зрачки и, чтобы окончательно убедить себя, пустил в ход фонендоскоп. В остывшей груди уже не было признаков жизни. Яд сделал свое черное дело.

Тяжело вздохнув, Сулейманов поднял на Хашимову взгляд. Бедной афганке уже ничем нельзя помочь. Саадат-ханум с нежностью обняла Биби за плечи.

— Я понимаю, вам очень тяжело… Тяжело лишиться близкого, родного человека. Я тоже потеряла на войне мужа и двух сыновей. Но что делать — слезами горю не поможешь. У вас есть еще сын. И какой сын! — Она повернулась к Надиру. — Мальчик мой, помни: нет у человека друга ближе, чем мать. Охраняй ее покой, утешай в несчастье, будь ей опорой во всем!..

Саадат-ханум говорила неторопливо, отчеканивая каждое слово, чтобы афганец мог хорошо понять ее. И каждое слово чужестранки, разговаривающей на его родном языке, находило отзвук в душе Надира.

Когда советские врачи вместе с Надиром и матерью вышли из шатра, из-за горизонта уже поднимался огненный диск солнца. Вместе с солнцем поднялся и стан кочевников. У костров копошились женщины в черных одеждах, готовили пищу, доили у шатров коз. Неподалеку развьюченные верблюды, мулы и ослы, лежа на земле, лениво пережевывали корм, между шатрами резвились щенята, надрывали горло петухи.

Созерцая эту картину, Хашимова вздохнула и, как бы размышляя вслух, задумчиво произнесла:

— Наверное, так же красочно выглядели тысячи лет тому назад и станы кочевников в Туркестане. Так же вот и наши предки скитались в поисках лучшей доли…

Слух о лекарях облетел весь стан. От шатров потянулись больные. Одни шли с ребятами, болеющими корью, другие показывали своих чахнущих дочерей, третьи просили средства от бесплодия жен. Больше всего оказалось больных трахомой. Перед врачами стояли люди с выпавшими ресницами, распухшими, до крови воспаленными веками; их глаза слезились, и казалось, кочевники плачут кровавыми слезами.

Советские врачи работали, словно в прифронтовом госпитале. Но далекий путь в Индию, куда они ехали на долгие месяцы работы, торопил их, и скоро они простились с афганскими друзьями.

На прощанье врачи защелкали затворами фотоаппаратов. Заметив, с каким жарким любопытством присматривался Надир к загадочным «одноглазым» машинкам, Саадат-ханум сфотографировала его.

Через несколько минут Надир уже держал в руках свой портрет с надписью на его родном языке: «Нашему хорошему другу от советских друзей!» — и подпись: «Саадат».

Надир без конца всматривался в снимок и все спрашивал:

— Неужели это я?.. Как же так получается, что такой большой человек помещается на клочке бумаги? Вот так чудо!

Схоронив мужа, Биби сочла неприличным скитаться с чужими мужчинами по горным тропам кочевников. Распродав домашний скот, ненужную и жалкую утварь, она стала собираться в дорогу. Ей казалось, что в Лагмане, этом безбрежном океане садов и высоких зубчатых гор, они найдут покой от невзгод и мытарств, которые пришлось им испытать за долгие годы кочевой жизни. Ведь там ей знаком каждый дом, каждый камень, каждое дерево.

Родной рубат[1] встретил гостей весенним убранством, ярким сиянием утренней зари. Горы словно охвачены пожаром. Все вокруг сверкало, лучилось шелковым живописным ковром.

Сады каскадами спускались к дорогам. Рядом с апельсинами, грушами, яблоками, каштанами качались пышные распустившиеся бутоны шиповника. Набегавший ветерок ласкал пушистые ветви деревьев, и воздух казался чуть сладковатым. Вся природа была наполнена звуками: пели соловьи, где-то жалобно и возбужденно заливались канарейки, за высокими заборами густым басом кричали павлины. Прозрачные ледяные ручьи, бегущие с гор, то ласково журча, то сердито пенясь, вливались в эту весеннюю симфонию. Они бежали в сады, бассейны ханских имений, водоемы дворов, откуда жители Лагмана брали воду.

Казалось, все вокруг радовалось приходу в Лагман Надира и его матери. Юноша сиял от восторга. Душа его слилась с природой, с ее неповторимой музыкой. Ему хотелось забраться на самую высокую горную вершину и оттуда взглянуть на этот волшебный уголок.

Биби и Надир спускались в предгорную долину, и сады постепенно скрывались за высокими каменными и глиняными заборами, широкие просторы сменялись тесным лабиринтом улиц.

Биби шла молча, не разделяя восторгов сына. Зрелище родных мест вызвало иное настроение. Она выразила его в таких словах:

— Сколько раз со слезами умоляла я твоего отца вернуться сюда, не скитаться по миру! Но разве он когда-нибудь считался со мной? И все твердил только одно: «Нет, хочу жить в горах, долинах, там легче дышится!»

Хотелось сказать что-то еще, но она не выдержала, заплакала и, махнув рукой, снова погрузилась в молчание. Шли они медленно, не торопясь. Их ведь никто не ждал.

Кто и где приютит ее с сыном?

Попадавшиеся навстречу женщины, мужчины, полуголые дети сочувственно смотрели на одиноких, будто отбившихся от каравана, путников. Некоторые принимали их за бродячих цыган и провожали недоверчивыми взглядами. Занятая своими мыслями, Биби ничего не замечала и ни на кого не обращала внимания. Все ее думы поглотила тревога о завтрашнем дне, о Надире. Перенесет ли он жизнь в Лагмане, сумеет ли перебороть свою вольную натуру, привыкшую к просторным долинам и необъятным горам?

Они подошли к мечети. На открытой веранде сидели знатные люди Лагмана со своим хакимом[2]. Странные путники показались подозрительными хакиму, и он приказал остановить их.

— Эй, вы! Стойте! — раздался окрик.

Мать прикрыла платком нижнюю часть лица.

— Куда держите путь? — спросил хаким, недоверчиво осматривая их с головы до ног.

— Мы здешние, саиб[3]… — ответила Биби с дрожью в голосе.

— Здешние? Чьи же?

— Я дочь покойного плотника Садык-Назара. Мы жили вон там, возле чинары, что стоит недалеко от могилы Хазрат-саиба!

— Кто вас здесь знает?

— Садовник саиба Азиз-хана…

— Саид-баба? — переспросил хаким.

— Да, саиб!

Начальник послал за садовником слугу.

— Есть ли у вас здесь родственники?

— Нет, саиб. Муж был испокон веков кочевником, а из моих родных никого в живых не осталось. Мы с сыном круглые сироты.

Хаким вопросительно посмотрел на присутствующих.

— Если так, то почему же вы пришли в Лагман? Разве кочевникам не все равно, где жить?

Эти слова больно задели сердце Биби. А у Надира гневно засверкали глаза. Биби сделала шаг вперед, отбросила с лица платок и с жаром заговорила:

— Пусть, по-вашему, хаким-саиб… мы бесприютные кочевники, у нас в Лагмане никого, кроме аллаха. Но я афганка, и его отец, — она показала на Надира, — сын этой земли. Мы вернулись в свое родное село… Я думаю, руки прокормят нас и здесь, милостыню мы просить не будем. А когда придет срок, на кладбище найдется и для нас местечко. К счастью, земля там не продается и не покупается.

Простосердечная, искренняя речь Биби тронула собравшихся батраков и дехкан. Вдруг из толпы раздался голос:

— О сестра моя, Биби, вы вернулись!

Человек с библейской бородой, в синей чалме, белой длинной рубашке, подпоясанной синим батистом, пробирался сквозь ряды зевак. Биби с трудом узнала садовника местного богача Азиз-хана.

Саид подошел к хакиму, отдал ему поклон уважения и покорности.

— Хаким-саиб, я ее хорошо знаю, она дочь покойного плотника Назара. Позвольте мне приютить этих обездоленных. С вашего позволения, я поручусь за них своей сединой.

В толпе любопытных кто-то громко и едко хихикнул.

— Эй ты, бесстыдник, побойся кары всевышнего! — строго прикрикнул садовник, повернувшись к толпе.

Стало тихо. Молчал и хаким. Он думал и после долгого колебания вынес решение:

— Ладно, Саид, я верю в твое благородство. Верной службой Азиз-хану отрастил ты седую бороду. Бери их!

Вознеся глаза к небу, Саид-баба прошептал молитву и пригласил гостей следовать за ним.