Читаем Черные орхидеи онлайн бесплатно

3-го мая 1958 года

Если деревянный ящик, шесть футов на девять, водруженный на четырехколесный прицеп, можно назвать конторой — значит, я сидел в своей конторе. Я сидел в ней уже четыре часа, от наушников болела голова, и с моря и с окрестных болот надвигалась ночная мгла. Но я готов был сидеть так всю ночь напролет — только эти наушники и связывали меня теперь с тем единственным, что существовало для меня в целом мире.

Питер должен был появиться на моей волне часа три назад. Путь от Баракквилла на север — долгий путь, но мы летали по этому маршруту уже раз двадцать. Наши три самолета имели немалый стаж, однако в техническом отношении, благодаря неустанным заботам и тщательному уходу, были в совершенном порядке. Пит — прекрасный пилот, Берри — отличный штурман, метеосводка по заданной части Карибского моря была благоприятной, а сезон ураганов еще не наступил.

Поэтому не было абсолютно никакой причины, по которой они не могли бы ответить на мой сигнал. Судя по времени, они уже должны были миновать зону наилучшей слышимости и взять курс на север, к цели их полета — Тампе. Неужели они ослушались моих указаний — идти в обход через Юкатанский пролив — и вместо этого полетели прямо над Кубой? В те дни самолеты, пролетающие над раздираемой войной Кубой, могли столкнуться с любыми неприятностями. Мне это казалось просто невозможным, а когда я вспоминал о грузе, который они везли, то и просто невероятным. Там, где была хоть какая-то доля риска, Пит был даже осторожнее и предусмотрительнее меня.

В противоположном углу моей конторы на колесах тихо звучало радио. Оно было настроено на станцию, которая вела передачи на английском языке, и уже второй раз какой-то сельский гитарист тихо напевал песню о смерти не то жены или возлюбленной, не то матери — я не разобрал, кого именно. Песня называлась «Моя красная роза побелела». Красное — жизнь, белое — смерть. Красное и белое были также цветами самолетов нашей Транс-Карибской авиакомпании. Поэтому я был рад, когда песня кончилась.

Кроме радиоприемника, в конторе почти ничего не было. Рабочий стол, два стула, шкаф для документов. Зато приемник был большой, питаемый мощными кабелями, которые были пропущены через дыру в двери и змеились по траве и грязи мимо предангарной площадки до самого здания аэропорта. Правда, было еще зеркало. Элизабет повесила его в тот единственный раз, когда приходила сюда, и у меня не хватило духу снять его со стены. Я посмотрел в зеркало, и это было ошибкой. Черные волосы, черные брови, синие глаза и белое, как мел, осунувшееся лицо — все это напоминало мне об отчаянной тревоге, которая владела мной. Как будто я нуждался в этом напоминании! Я отвел глаза от зеркала и уставился в окно. Это было ненамного лучше. Единственное преимущество заключалось в том, что я больше не видел собственного отражения. Собственно говоря, я почти ничего не видел. Даже в более удачное время из этого окна не многое увидишь — только плоские, пустынные, безжизненные болота, которые протянулись на десять миль от аэропорта Стэнли Филд до Велайза, а теперь, когда в Гондурасе начался период дождей, — лишь струи воды, периодически набегавшие на стекло, да низко несущиеся по небу разорванные тучи, которые поливали потрескавшуюся и дымящуюся землю косым дождем и превращали мир за окном в какую-то прозрачную серую мглу. Я стал вновь выстукивать наши позывные, но результат был таким же, как и в последние пять сотен попыток — молчание. Я проверил, в порядке ли прием, и услышал быстрые, сменяющие друг друга обрывки голосов, пение. После этого я настроился на ту же волну.

Наша Транс-Карибская авиакомпания выполняла один из самых важных рейсов, а я застрял здесь, в нашей крошечной «конторе», в бесконечном ожидании карбюратора, который все не могли привезти. И пока я его не получу, эта красно-белая машина, застрявшая там, в пятидесяти ярдах от меня, на бетонированной площадке перед ангаром, так же нужна мне, как темные очки в проливной дождь!

В том, что они вылетели из Баракквилла, я был уверен. Три дня назад, когда я прибыл сюда, пришло первое известие, и в этой шифрованной телеграмме не было ни единого намека на какие-либо неполадки. И все было в высшей степени засекречено, в курсе дела были только трое постоянных сотрудников. Ллойд был готов пойти на риск, даже при условии выплаты небывало большой страховой суммы. Даже известие по радио о вчерашней попытке государственного переворота, предпринятой продиктаторскими элементами, не очень меня обеспокоило, ибо, хотя вся военная и гражданская авиация была задержана на аэродромах, иностранные воздушные линии продолжали действовать. При нынешнем состоянии своей экономики Колумбия не могла себе позволить обидеть даже самого последнего иностранца, а мы как-никак подходили как раз под эту рубрику.

Но я решил не полагаться на случай. Я телеграфировал Питу, чтобы он захватил с собой Элизабет и Джона. Если бы 4-го мая — то есть завтра — враждебные элементы действительно захватили власть и обнаружили нашу деятельность, то Транскарибской авиакомпании пришлось бы жарко. К тому же еще эта баснословная плата за один только грузовой рейс в Тампу…

Внезапно в наушниках послышался треск. Слабый, прерывистый, но с определенной частотой. Как будто кто-то пытался настроиться на нашу волну. Я переключил диапазон на максимальную громкость и стал слушать так внимательно, как никогда раньше не слушал. Нет. Ничего… Ни голосов, ни сигналов Морзе — вообще ничего. Я ослабил один из наушников и потянулся за пачкой сигарет.

Радио все еще работало. И в третий раз за этот вечер кто-то снова пел: «Моя красная роза побелела».

Это уже стало невыносимо. Я сорвал наушники, бросил их к радио, выключил его резким рывком и достал из-под стола бутылку. Налив стакан виски, я снова надел наушники.

— Си-Кью-Ар вызывает Си-Кью-Эс! Си-Кью-Ар вызывает Си-Кью-Эс! Вы меня слышите? Перехожу на прием…

Виски выплеснулось на стол, стакан упал на дощатый пол и со звоном разбился. Я снова схватился за передатчик.

— Я — Си-Кью-Эс! Я — Си-Кью-Эс! — закричал я. — Пит? Это ты, Пит? Прием!

— Я… Идем по курсу. Извини за задержку… — Голос его звучал слабо и издалека, но даже сквозь металлический призвук аппарата было слышно, что Пит напряжен и едва сдерживает гнев.

— Я сижу здесь уже много часов! — Несмотря на облегчение, в моем голосе тоже прорывались гневные нотки, но я сразу же устыдился их. — В чем дело, Пит?

— Кое-что произошло… Какой-то странный шутник узнал, что за груз у нас на борту… А может быть, мы ему просто не понравились… Вот он и подложил под рацию взрывчатку. К счастью, у Берри целый ящик запасных деталей. Он только сейчас все наладил…

Лицо у меня было мокрым от пота, руки дрожали. Дрожал и мой голос, когда я снова заговорил:

— Значит, кто-то подложил бомбу? Кто-то пытался взорвать самолет?

— Вот именно.

— Кто-нибудь… Кто-нибудь пострадал? — Я со страхом ждал ответа.

— Успокойся, брат, только рация.

— Слава Богу! Будем надеяться, что на этом все кончится.

— Не беспокойся. Кроме того, у нас теперь есть сторожевой пес: уже полчаса, как нас сопровождает американский военный самолет. Должно быть, из Баракквилла радировали, чтобы нам дали охрану. — Питер сухо рассмеялся. — В конце концов, американцы заинтересованы в грузе, что у нас на борту…

— Что за самолет? — Я был озадачен. Нужно быть превосходным пилотом, чтобы без всяких указаний по радио найти над Мексиканским заливом в двухстах или трехстах милях от берега летящий самолет. — Вас об этом предупредили?

— Нет, но не беспокойся. Вполне нормальный самолет. Все в порядке — мы только что с ним переговорили. Там знают все и о нас, и о нашем грузе. Старый мустанг, оборудованный для дальних полетов. Не хуже реактивного.

— Понятно! Ваш курс?

— 040.

— Положение?

Он что-то ответил, но я не разобрал, усилились помехи.

— Повтори, пожалуйста!

— Берри как раз определяет местоположение. Он был слишком занят починкой рации и перестал следить. — Пауза. — Он просит две минуты.

— Дай мне Элизабет.

— Пожалуйста.

Снова пауза, затем — голос, который был для меня дороже всего на свете:

— Хелло, родной мой! Прости, что напугали тебя! — Это был голос Элизабет, и слова, которые она сказала, были как раз типичны для нее: она, видите ли, просит прощения за то, что напугали меня, а о себе ни слова.

— С тобой все в порядке? Я хочу сказать, ты уверена, что ты…

— Конечно. — Голос ее тоже звучал слабо, издалека, но, будь она даже за десять тысяч миль от меня, я бы все равно почувствовал, что в нем искрится мужество и радость. — И мы уже почти долетели. Я уже вижу огни на берегу…

Мгновение тишины, а потом едва слышимый шепот:

— Я люблю тебя, дорогой!

— Правда?

— Навечно, навечно, навечно!

Счастливый и успокоенный, я откинулся на спинку стула, испытывая, наконец, чувство огромного облегчения, но в следующую секунду я вскочил на ноги и впился в передатчик — я услышал внезапное восклицание Элизабет, а сразу же вслед за ним — резкий и отчаянный голос Пита:

— Они пикируют на нас! Этот подлец пикирует на нас! Открыл огонь из всех орудий! Направляется прямо на…

Голос прервался, перейдя в какой-то прерывистый и всхлипывающий стон, стон, сквозь который донесся пронзительный женский крик; крик, полный муки…

И в то же мгновение я услышал оглушительное стаккато рвущихся снарядов, от которого затрещали наушники у меня на голове. Это длилось всего две секунды, если не меньше. Затем все стихло. Никаких взрывов, никаких стонов, никаких криков. Ничего.

Две секунды. Только две секунды. Но эти две секунды лишили меня всего, что было мне дорого в жизни. Две секунды, которые оставили меня совсем одного в этом пустом, бесприютном и бессмысленном мире.

Моя красная роза побелела.

Не могу сказать, каким я ожидал увидеть человека, сидевшего сейчас на возвышении за столом полированного красного дерева. Думаю, подсознательно я ожидал, что он будет соответствовать тем образам, которые складывались у меня под влиянием книг и кинофильмов в те далекие уже дни, когда я находил для них время. Я привык считать, что в юго-восточной части Соединенных Штатов окружные судьи отличаются друг от друга только конституцией — одни тонкие, жилистые и сухопарые, другие — с тройным подбородком и соответствующей фигурой, и это все! Любое другое отступление от нормы было просто немыслимо. Судья — непременно человек пожилой, в помятой белой куртке, когда-то белой сорочке, галстук — шнурком, на голове — сдвинутая на затылок панама с цветной лентой, лицо обычно красное, нос фиолетового оттенка, на свисающих кончиках серебристо-белых марктвеновских усов — следы бурбона, или коньяка с сахаром или мятой, или чего-нибудь еще, что они там еще пили. Взгляд отрешенный, манеры аристократические, нравственные принципы высокие, а умственное развитие умеренное.

Судья Моллисон совершенно разочаровал меня. Он не обладал ни одной из указанных характеристик, за исключением, пожалуй, нравственных принципов, да и те он держал при себе, не выставляя напоказ. Он был молод, чисто выбрит, безукоризненно одет. На нем был добротно сшитый светло-серый костюм из легкой тонкой шерсти и ультраконсервативный галстук. Что же касается коньяка с сахаром и мятой, то вряд ли он хоть раз взглянул в сторону бара — разве только соображая в уме, каким образом он мог бы добиться его закрытия. Выглядел он благодушным, но на самом деле таковым не был; он выглядел умным и таковым был. Он был даже в высшей степени умен и остер, как иголка. Вот и сейчас он пришпилил меня этой острой иглой своего ума и наблюдал, как я извиваюсь, с бесстрастным выражением, которое мне лично весьма не нравилось.

— Итак, мы ждем ответа, мистер… ммм… Крайслер, — сказал он мягко. Он не сказал прямо, что он не верит, будто мое имя действительно Крайслер, но если кто-либо из присутствующих в зале не уловил этого из его тона, то ему лучше было бы остаться дома. Конечно, стайка круглоглазых школьниц, которые мужественно зарабатывали свои отметки по курсу социальных наук, отважившись проникнуть в эту атмосферу греха, порока и грязи, прекрасно его поняли. Поняла его и темно-русая девушка с грустными глазами, тихо сидевшая в первом ряду; даже огромный, черный, похожий на обезьяну тип в четвертом ряду, видимо, уловил смысл его скрытого намека. По крайней мере, его сломанный нос под узкой полоской лба между бровями и шапкой волос как будто дрогнул. Правда, может быть, виной тому были мухи, в зале суда их было великое множество. Глядя на этого типа, я кисло подумал, что если внешность действительно является отражением характера, то не мне, а именно этому человеку следовало бы сидеть на месте обвиняемого. Я снова повернулся к судье.

— Я уже третий раз слышу, как вы с трудом вспоминаете мое имя, — сказал я ему с упреком. — Некоторые из присутствующих могут подумать, что вы на что-то намекаете. Вам следовало бы быть более внимательным, мой друг!

— Я вам не друг! — Голос судьи Моллинсона прозвучал четко и сухо, и тон был такой, который не допускал никаких сомнений в истинности его слов. — И это еще не суд. Здесь нет присяжных, на которых можно было бы повлиять. Это еще предварительное следствие, мистер… ммм… Крайслер…

— Моя фамилия Крайслер, а не ммм-Крайслер! Но вы чертовски стараетесь показать всем, что суд тоже будет, не так ли?

— Потрудитесь придерживаться подобающих манер и выражений, — язвительно сказал судья. — Не забывайте, что в моей власти задержать вас в тюрьме… на любой срок. Итак, спрашиваю вас еще раз: где ваш паспорт?

— Не знаю… Судя по всему, потерялся.

— Где?

— Если бы я знал где, я бы не считал его потерянным.

— Это все понятно, — сказал судья. — Но если бы вы уточнили хотя бы район потери, то мы могли бы известить соответствующие полицейские участки, в которые его могут подкинуть. Когда вы впервые заметили, что ваш паспорт пропал и где вы в это время находились?