Читаем Чернозём онлайн бесплатно

Володя Злобин

Чернозём

Жизнь - это звон звезд и цветов,

голубая, огненная сказка,

так говорит земля.

(с) Пимен Карпов - "Пламень".

Предисловие

Этот странный роман о нашей земле и о народе, что по ней ходит. Хотелось бы кому-нибудь посвятить, да некому.

Чернозём

Она чувствовала, как вокруг клубилась темнота. Тьма поднималась из голодных бездн, а мир был пуст и безвиден. Поначалу это привело её в ужас, и чувствовалось, как что-то невидимое, но бесконечно сильное, носилось в вышине. Постепенно её дыхание успокоилось, и мрак стал отступать. Она боязливо протягивала во тьму руки и пыталась понять, где находится. Это было очень странное ощущение: не знать, кто ты и где, но при этом понимать, что всё это имело какой-то смысл.

Чуть погодя глаза резанул яркий свет, и когда она, ослеплённая, моргала, то перед ней успели возникнуть полноводные реки, дремучие леса, луга, болота, равнины. Появившееся небо было настолько красиво и знакомо, что, казалось, было сотворено из её ребра. Она как будто всегда знала эти слова, вдруг появившиеся в памяти. Тут же окрепла уверенность, что так всегда и было, а она - всегда существовала.

А ещё вокруг сновали интересные существа. Люди, населившие сушу, эти охотники и собиратели, казалось, были сотворены из её праха. Она знала, что похожа на двуногих, особенно на женщин с их гордыми очами и длинными волосами, но всё равно с любопытством разглядывала скроенных по чьему-то подобию человечков. Они не чурались войны и труда, окроплявших русые волосы и синие глаза то кровью, то потом.

Люди сразу полюбили её. Они вспахивали бескрайние равнины, сеяли, выкорчёвывали и палили леса, чтобы на теплой золе взрастить богатый урожай. И хотя это было немного больно, она не обижалась, ведь земледельцы не забывали просить у неё милости. Ей нравилось, когда люди отдавали самое ценное, что у них было, но вовсе не из-за того, что она любила вещи, сделанные человеческими руками, а потому что понимала, как это для них важно.

Славные люди жили на негостеприимных северных просторах, покрытых озёрами и лесами. Они часто умирали, после чего навечно засыпали у неё на груди. Но всё чаще взлетали пеплом к небесам и тогда прорастали следующей весной в голубых подснежниках, а летом в тугих колосьях. Всё было в ней, и она была всем. Казалось, идиллии не будет конца, и она весело гремела камнепадами, дрожала от молодой первобытной силы и понимала, что навечно связана с добрым народцем, только что, как и она, появившимся на свет.

Так начиналась русская Земля.

***

Мы познакомились на слёте местных политических покойников. Он проходил в клубе, где солидные мужчины с индюшачьими подбородками играли в революцию. В воздухе пахло оплавленной проводкой, и город лихорадило ещё с зимы. Простудившееся каменное чудище давно повязало на шею красный атласный бант. Многие, в том числе и я, верили, что мегаполис смертельно болен и если мы как следует на него навалимся, то положим врага на обе лопатки.

И никто не мог помыслить, что город вообще не знал о нашем существовании.

В клубе обожали собираться революционеры. Нет, конечно же, не те, кто воевал в джунглях Колумбии и фавелах Бразилии, а те, кто говорил так много, что баррель их слов можно было продавать в Европу вместо нефти. Мы сцеживали воинственные приговоры, как изысканный яд, которым было не стыдно умертвить кого-нибудь из Борджиа. Было и пиво - умеренные разговоры, от которых вырастали животы, и над верхней губой оставался белый след конской подковы. Но чаще всего лилось молодое вино - несвязные, пафосные, категоричные речи. С помощью них можно было поделить Канта на две или даже четыре части. Да, определённо, мы очень хорошо умели продавать воздух для полос второсортных газет.

И я был лучшим брокером.

Мы надевали медицинские маски, хотя с детства не болели гриппом. Замазывали лица на фотографиях лишь за тем, чтобы их можно было выложить в социальные сети. А ещё у нас были ножи, кастеты и купленные на последние деньги гладкоствольные карабины, которые, впрочем, покидали кожаные чехлы лишь для того, чтобы оказаться на новой грозной аватарке.

И деревянные мишени так весело смеялись при встрече с дробью, что я действительно считал себя революционером.

А то, что знающий человек не дал бы за меня тогда и полкило ливерной колбасы, я понял лишь после того, как скучающий взгляд наткнулся на парня с февралём в глазах. Странно, что такой человек вообще мог забрести туда, где можно было сгореть со стыда. Впрочем, незнакомец, безразличный ко всему, сосредоточено терзал какую-то шуршащую упаковку и напевал себе в бороду весёлую песенку:

- Ну, куда же ты, дружок, своими грязными ногами в мой глазированный сырок.

Сластёна с удовольствием откусил лакомство, и мелкие шоколадные крошки остались таять у него в бороде. Какая это была борода! Не анархическое буйство волос Бакунина, не козлиная ленинская бородка, а самодовольно ярилось настоящее русское волосяное племя! Тёмно-русые хвоинки падали у незнакомца с кустистых бровей и всходили на лице приятным палевым настом. Такие бороды бывают у путешественников-первопроходцев, старообрядцев или конкистадоров.

А ещё у всяких революционеров левого толка.

- Люблю я глазированные сырочки, - бормотал странный господин, - они мои дружочки.

Я уже хотел было хотел протянуть руку для знакомства, тайно уверенный в своём полном превосходстве, когда с трибуны истошно заверещала одна вечная бета. Она портила злую германскую кличку Шмайссер. Его грубое квадратное лицо было сконструировано из шершавых пикселей, и сам он походил на второстепенного злодея из старой игры на Денди. Это не мешало оратору стрелять как из пистолета-пулемёта и забрызгать сидящих на первых рядах пафосной речью:

- Зачем нужно размышлять, если можно действовать!? Зачем нужны уличные митинги, если есть уличные бойцы!? Зачем нужны выборы, если есть право силы!

В неловкой тишине, какая возникает после того, как во всеуслышание бывает сказана какая-нибудь глупость и ни у кого не находится смелости её опровергнуть, бородач, отвлёкшись от лакомства, громко и с интересом спросил:

- Зачем нужен Иисус, если есть Христос?

Мой смех был единственной реакцией на остроумное замечание. Казалось, даже бородач с осуждением повернулся, пытаясь понять над чем же я так громко смеюсь, а потом, видимо, проявляя врождённое добродушие он тоже глухо, как будто бил в барабан, заухал. И даже задорно ударил ладошкой по толстой тяжелоатлетической ляжке:

- Думал уж никто и не оценит остротку!

Мы ржали, как очумелые, не замечая того, как на нас смотрят удивлённые люди. И даже Шмайссер, взявший от Эрнста Рема не только его полноту, одарил нас спаренной молнией глаз. Он уже хотел разразиться привычной для него бранью, когда его властным жестом прервал Лука:

- Хватит.

Лука местная знаменитость, даже легенда. Его странное евангелическое прозвище происходило то ли от фамилии Лукин, то ли от того, что у него над головой светился нимб. Худоба по-прежнему не слезала с него после семи лет тюрьмы. Мужчина имел на волосах седину, а на сердце шрамы. И это не романтическая метафора - просто однажды он словил проникающее ножевое ранение грудной клетки. Даже рукава его рубашки выглядели намного радикальней, чем большинство замолчавших революционеров. Он давно занимался в городе политикой, причём не сопливыми плакатиками, а серьёзными, как мне когда-то казалось, пахнущими тротилом делами.

- А вы всё не успокоитесь, - миролюбиво, но жёстко начал Лука, - не наигрались ещё в радикалов? Мы здесь не для того, чтобы обсуждать чью-то крутость, а чтобы попробовать сформировать действенную политическую коалицию. Для того чтобы нам принадлежали улицы. Чтобы те, кто проводит митинги, нуждались в нас, как в воздухе. Вот что надо делать! А вы... вы по-прежнему жмётесь каждый в своей мелкой конторке.

В такт его словам тут же закивали головами-подсолнухами собравшиеся радикалы, книжники, безумцы. Склонил голову и я. Даже Шмайссер чуть опустил свою обработанную рубанком черепушку. Худющий и похожий на чёрную ворону Лука, каркал редко, но если открывал рот, то ему никто не перечил.

- Лука, - снова спросил неугомонный сосед, - а ты лучше вспомни слова одного писателя: "Элита всегда остаётся элитой, а всем остальным митинги и дерьмо!".

- Да понятное дело, - невольно улыбнулся Лука, а потом спохватился, - но, ты...

Зал взорвался возмущением. Впрочем, если бы на месте смельчака находилась жировая сопля, а не здоровый бородатый мужчина, возмущение было бы ярче и крепче. Под невнятные оскорбления молодой человек стал распечатывать второй глазированный сырок, а Лука, устало вздохнув, сказал:

- Давай ты уйдёшь, а? Ну сколько можно уже.

Словно Россия, поднимающаяся с колен, баламут медленно встал со стула. Я ждал, что Лука объявит его имя, ведь судя по всему, мужчины были давно знакомы. Но возмутитель спокойствия покорно поднялся, попрощался за руку с аристократичного вида соседом, который, казалось, сбежал из подвала Ипатьевского дома, и мирно направился к выходу. Когда я догнал смутьяна на лестнице, то без предисловий начал:

- Я буду звать тебя Сырок.

Я назвал его так, потому что у него были запоминающиеся сырые глаза утопленника. Словно их сбрызнули застоялой водой. Ну, ещё потому, что он уплетал уже третий по счёту глазированный творожок.

- Ну ты с козырей зашёл! - ответил Сырок, - Но вроде бы тот, к кому ты обращаешься не похож на шпану.

Видимо его странный ответ пытался проверить мой интеллектуальный уровень, и я, перенимая правила игры, решил ненавязчиво осведомиться о его политических взглядах:

- Самое лучшее в Пазолини то, что его убили фашисты.

Сырок не засмеялся, а пристально посмотрел на меня и сказал:

- А бороды-то у тебя и нет, зачем вообще с тобой говорить?

Я пожал плечами:

- Что, все должны носить бороду что ли?

- Русский значит бородатый! Ты бы, дружочек, ходил в спортзал, поднимется тестостерон, попрут волосы.

Замечание было обидным, так как я давно уже любил посидеть на скамье Скотта, поэтому решил съязвить:

- И? Вон все эти революционеры его каждый день посещают, а где толк?

Он поднял брови:

- Это ты про рост бороды?

- Нет, про их... - я произнёс это слово как тот, кто в жизни перенёс хотя бы несколько серьёзных акций, - деятельность.

Он посмотрел на меня по-другому, без снисходительной улыбки, как человек, который понял, что оказался рядом с собратом по ремеслу, и я подумал, что он, наконец, спросит, как меня зовут, но Сырок лишь кротко улыбнулся:

- Ух ты какой! Образованный, да ещё и революционер!

И продолжил спускаться вниз, а я по инерции пошёл за ним, думая о том, что мой новый знакомый весьма странный. Чуть погодя здание, в кишках которого по-прежнему бунтовали полюционеры, выстрелило нами в поток людей. Вообще-то это не поток, а струя мочи, сбегающая вниз по штанине постиндустриального города. В нём заканчивали строить огромную чёрную башню, бросившую через прогиб всю архитектуру полиса. Строение как гнилой клык довлело над городской композицией, и люди под её тенью ещё больше пригибали головы. Несмотря на лето всё равно было холодно - вокруг построили слишком много хрустальных домов, отражающих солнечный свет. Но больше всего морозила молчаливая высокая башня. Горожане ждали, когда же в ней поселится колдун - владыка нефтегазовой компании со своими слугами. А пока хотелось раздавить этот вылезший чирей, чтобы улицы залило тёплым гноем и все мы хоть немного бы, но согрелись. Созерцание холодной башни сбивало с толку, и я вскоре нагнал Сырка, безуспешно пытавшегося спрятаться от меня за поднятым воротником вязаного свитера.

- Может тебя подвезти?

Мощные плечи безразлично согласились:

- Подвези.

Я водил старенький японский фургон, который частенько использовал как дом на колёсах. Он служил мне передвижной библиотекой, которой я торговал, как девками в лупанарии. На предложение сесть в машину Сырок ответил, что присаживается, и это тоже сказало о нём больше, чем оставшееся в тайне имя.

- Ба-а, да у тебя тут целый Фаланстер.

- Только без двух леваков за прилавком, - шучу я, снова пытаясь ненавязчиво узнать его политические взгляды.