Читаем Чёрное солнце онлайн бесплатно

Избежать можно многого, но только не смерти.

Разбрасывая чёрные кляксы своих чернил, тьма превратилась в многолапое, хвостатое и страшное нечто. Она расползалась уродливой, гадкой тварью, пока все звёзды не угасли от её дёгтя. Злобно и радостно ухмыляясь тысячью оттенков своей кромешной души, темнота похищала распутья улиц, причалы площадей и островки дворов. Пенза исчезала, таяли её мосты, театры, скверы и памятники, ибо мгла, чарами более тёмными, чем полночь, скрадывала всё, что ей попадалось. Божественные небеса истлели и где-то вместе с угасшим солнцем ещё одна наивная любовь умерла преданной, оболганной и распятой. Спустя мгновение тьма окончательно проглотила город, и художник раздосадовано отбросил кисть, отступив от застланного чернотой холста к синему пятну луны, разлившемуся под окном неряшливой мастерской. Пролившись с ночной агатовой ткани, лунный эль очертил статные линии профиля, тревожно стиснутые губы и колючий от щетины подбородок живописца.

Бродя отшельницей ночь смолила фасады, балконы и крыши соседних домов, а в комнату мастерской полнолунием вошла бескрайняя тоска. Удручённо взирая на померкший обломок улицы, сиротливо освещаемый одиноким фонарём, Маркел Сердобов подавленно отёр репьистые иглы янтарно-бледных волос, ибо мгла, царившая в неупокоенной душе мастера, была гораздо страшнее той, что оставил он на холсте. Уронив отрешённый взгляд в ничто, коварно молчащее за мраком простецкой занавески, творец несмело прикоснулся к плечу влезшей в дом темноты.

«Закурить и выпить, пока не ушла ночь!» – мраком на мрак высыпались помыслы живописца, взором эпилептика, ухватившегося за ледяной браслет луны, серебром пылающий в замшевой парче небес. Любимица поэтов и ведьм плескала через окно таинственное, магическое зелье, синим шёлком выкрасившее разбросанную кожуру изломанных пачек, по чьим унылым надписям, голосящим, что курение вредит всеобщему здоровью, Маркел зашагал к столу. Воспламенив очередную сигарету он вдохнул мускатные лоскуты дыма, как глотает целительное снадобье человек, ищущий покоя и забвения. Вздёрнутая на потолке лампа, тускло обнажавшая неухоженный гардероб комнаты, теперь, казалось, выплавляла свой мутный янтарь на него одного. – «Паршиво так, что сдохнуть не жалко…» – отзвенели потускнелые медяки мыслей и Маркел небрежно швырнул дымившийся бычок в помятую корзину ведра, уже переполненную обгорелыми останками сигарет. Не отыскав ни крупицы света в себе, Маркел вновь глянул в старинный дублон луны и вдруг подогнулся зарезанный невидимым толчком в грудь. Кашель пристал будто неотвратимое несчастье, словно неисчерпаемая печаль, до хрипоты раздирая нутро. Сложившись пополам и отплёвываясь, художник подобрёл к магическому квадрату окна, где неряшливым, перепутанным сборищем, торчали на деревянной подошве подоконника, опустошённые бутылки, оттеняя бездонное естество полуночи с медным венком луны. Пленившись ею, одинокий мастер налил в стакан милосердной водки, в омуте которой туманом стелилась вся безмерная грусть, делившая с ним бессонницу. Заглотнув крепительное зелье, он отравлено стиснул зубы, зажмурился и не дожидаясь желанного облегчения, наполнил гранёную чашу вновь, опорожнив её так, будто до этого ничего не пил. Водка, мучительной горечью истины, обожгла сердце, дотла, спалив безысходную тоску, и кисть вновь забилась в руке живописца, разбрасывая и рассыпая по холсту козни, хитрости, лживые секреты тьмы, все оттенки и каверзные маски её.

– Закончено… – прошептал художник, околдованный изображённой мглой и осушив последнюю рюмку, он отбросил выцеженную бутылку, вырвавшись в обманчивые переплетения улицы, в коварные сети её. Всё пропало в безжизненном мраке, написанного полотна, истлела, засорённая мастерская, померк, бесовский гривенник луны, исчезли страницы и строки улиц, безвозвратно стёртого города.

Отвратительная ржавчина лужами расползлась по бересте дряблой, крошащейся штукатурки. Безобразные, грязные стены, смердели отбросами поломанных, пропащих судеб некогда коротавших здесь свой беспутный тюремный срок.

Январским вечером храним, под золотыми куполами,1

Стою невидим невредим, храним мечтою, но не вами,

Вы постоянно в стороне, как смерть близки и неподвластны,

Но, тем не менее, прекрасны, как сны о мире, на войне! – вдруг потрясла эти бандитские, привыкшие к жестокой злобе и отчаянной матершине стены, прекрасная непорочность стихов. Сверкая лиходейской, кровавой ссадиной на щеке, Маркел припал на одно колено перед облезлой, исцарапанной гнусными надписями скамьёй, на которой весьма благополучно ютилась очаровательная девушка, щедро торгующая той самой знаменательной продажной любовью.

Я понимаю, что у вас, таких как я, довольно много,

И не украсит ваших глаз моя нелёгкая дорога,

Но я ищу-ращу слова, вам посвящаю каждый вечер,

Как объяснивший небо кречет, как хлеб познавший жернова, – изрёк Маркел, почтительно взяв девушкины пальчики в свою ладонь и слушательница, затаив на губах смущённую улыбку, застенчиво преклонила ресницы.

Когда вернётся рождество, звезда рассыплется на свечи,

И мы сольёмся в одного, и он возьмёт, и он ответит,

И поведёт нас под венец, у алтаря откроет тайну,

Что всё на свете не случайно и смерть для жизни не конец, – прочёл арестованный смутьян, нежно поцеловав женскую руку, и затем освободил её, поднявшись с колена с необъяснимой, чарующей улыбкой повесы.

– Ой, Маркеша, как здорово! Почитай ещё каких-нибудь стихов, пожалуйста, – восторженно запросила, околдованная поэзией, красавица, но хмурые шаги, зазвучавшие по ту сторону железной решётки, испортили её чудесную радость. Словно мрачные слуги тёмного божества из-за угрюмой изгороди коридора вышли правоохранительные фигуры полицейских работников.

– Вот, полюбуйтесь, товарищ капитан, опять этот злостный нарушитель, – произнёс бледный и худой как весло, младший лейтенант, длинным гвоздём указательного пальца осудительно тыча в сторону Маркела. Неисправимый озорник, прочно укоренившейся на стезе порока, тогда отрешённо опустился на истёртую спину лавки, всесторонне разглядев за порогом камеры, покрытую чёрной, поросячьей щетиной, скорбно-озабоченную физиономию школьного друга. – Прошлой ночью, пребывая в нетрезвом состоянии, гражданин Сердобов, устроил драку, разбил рекламный стенд, тем самым переполошив целую улицу, – перечислил все ужасающие злодеяния разгульного художника молодой страж порядка, крайне неодобрительно посматривая на беззаконного дебошира.

– Доброе утро, Маркел, – утомлённо произнёс Юрий Самарин, отстранённо-сумрачным взглядом взирая на приятеля из-за прутьев решётки.

– Приветствую тебя, Юра, – поздоровался Маркел, тепло улыбнувшись офицеру.

– Ты успокоился? – вопросил тёртый блюститель порядка.

– Более чем, – отозвался забияка, пасмурно отирая свою щетинящуюся небритость.

– Ты точно успокоился? – недоверчиво поинтересовался капитан, ещё опасаясь какой-нибудь нежданной и непоправимой беды. В ответ Сердобов безоружно и кротко качнул взъерошенной головой и на упитанном лице Юры загорелся румянец блаженного успокоения. – Тогда выходи, – отдохновенно провещал Самарин, загремев засовами решётки и великодушно растворяя двери камеры.

– А я… – встрепенулась девица, взволнованно и с надеждой поправляя на себе легкомысленную курточку с заячьим воротником, призывно облегавшую голубой шёлк видного платья.

– А ты посиди пока, – буркнул капитан, строгим взглядом из-под козырька фуражки, усадив грешницу на положенное ей место.

– Маркеша, не забывай меня. Приезжай к нам, я тебя бесплатно приму, – крикнула тогда путана, влюблённо потрясая ладошками, распростёртыми к освобождённому сокамернику, так словно желая ласково обнять его на прощание.

– Непременно заеду, милая, – обещал Маркел с порога послав распутнице незримую бабочку воздушного поцелуя. Ничуть не умилившись этим трогательным расставанием, черствосердечный офицер надёжно затворил дверь, без сожаления оставив девушку в печальном омуте одиночества.

– Прости, Юр, за беспокойство, – проронил Сердобов, покаянно отирая склонённую шею.

– Ерунда, – махнул упитанной ладонью Самарин, всепрощающе поморщив короткий, похожий на еловую шишку нос. – Ты главное больше не хулигань, – попросил Юрий с наивной верой в несбыточное чудо.

– Очень постараюсь, – побожился Маркел, чистыми, невинными глазами прощаясь с добрым и верным товарищем.

Отражая на дымчатых боках смутные пятна прохожих, уныло жмурившиеся дома и неисцелимо увядавшее солнце, вальяжный автомобиль представительского класса неспешно гарцевал по суетному городу, когда из кармана модного пиджака, вдруг завальсировала нежная классическая симфония. Рассеянно оглянувшись на скромную пиццерию, гремевшую низменной попсой, Игорь скучающе взял мобильник.

– Господин Каргов, если не ошибаюсь? – осторожно поинтересовался деликатный голос незнакомого человека.

– Слушаю вас… – проронил Игорь, мысленно пытаясь воссоздать облик незримого собеседника.

– Широков вас беспокоит, в прошлую среду, помните ли, мы созванивались с вами? – вежливо произнёс торговец живописью, словно пытаясь извиниться за неожиданное вторжение своего звонка.

– Безусловно, Анатолий, вы тогда просили о встрече, – безгневно проговорил предприниматель, в чьей памяти хлопьями снежинок всплывали фразы забытого разговора. – Так вот, именно сейчас тот редкий случай, когда я ничем не занят, и мы можем увидеться, – изрёк Игорь, чьё пятидесятилетнее лицо смутно отражалось в боковом стекле.

– Есть недурное местечко, весьма располагающее к нашему разговору, – отозвалось по ту сторону связи бесхитростно и в то же время скрытно.

– Где? – спросил Каргов, лениво отвернув взор с пыльной, сутулой машины исчезнувшей позади.

– В выставочном центре около филармонии, – ответил Широков и в обходительном голосе его шампанским заплескалось удовольствие.

– Просветиться решили? – утомлённо и насмешливо бросил Игорь, в чьих затянутых ноябрьской распутицей глазах лепились, росли и пропадали бледневшие очертания Пензы. Угасавшее солнце должно было скоро погибнуть, потому что с запада, пятиглавым страшилищем, накатывалась на него безбрежная туча.

– Живописью любуюсь, – возразил Анатолий, как утончённый знаток и поклонник искусств, всесторонне презирающий омерзительно-пошлый авангардизм.

– А я не ценитель, – отрезал Каргов, скосив холодный мрамор глаз на блондинку наплевательски-разнузданно пристроившуюся к боку его автомобиля. – Но если вы так желаете, поглазеем на картинки, – неохотно согласился он, через зеркало взирая на пышный бюст девицы.

– Тогда до встречи, буду рад принять вас за своим столиком, – дружески сказал Широков, безвозвратно обрывая разговор и срываясь в пропасть слепого безмолвия.

Отороченные помпезным убранством коридоры, подмостки и павильоны выставочного собора не впечатлили Игоря, его смутило вавилонское смешение разговоров красок и лиц многолюдья непристойно разбросанного всюду. Размалёванная светскими одеждами толпа праздно бродила по длинным залам, обсуждая прекрасную экспозицию пензенских художников. Мужчины безостановочно срывали с блистательных подносов шампанское, разносимое быстроногими официантами, женщины хвастались нарядами, щедро сорили бестолковыми словами и улыбками, а все вместе почтенные посетители вернисажа ни черта не делали. За время, что бессмысленно теряли уважаемые любители художества, можно было оказать драгоценную помощь нуждающемуся, спасти чью-то жизнь и вообще, так сказать, совершить подвиг во благо всего человечества, но дурацкая болтовня, бесплатное шампанское и тупое шатание всех забавляло больше. Женщины к тому же умудрялись присутствовать в нескольких местах единовременно, потому запахами их духов благоухали даже мраморные колонны и, чертя твёрдую линию шага, Каргов в раздражении тёр нос, который бесцеремонно щекотали навязчивые ароматы.

– Я буду счастлива иметь эту картину. Она восхитительна и по цвету идеально подходит к нашей гостиной! – пропела стройная брюнетка своему коротковатому, но состоятельному спутнику. Оглянувшись на восхищённый цыплячий щебет, Каргов стал очевидцем того, как белая обтягивающая майка соблазнительно оголяла кремовый холмик левого плеча хозяйки, а чёрная, короткая юбка нахально раскрывала все прелести стройных ног. Бесспорно, красавица оценивала живопись исключительно по интерьеру своей гостиной, но погрешность эта, присущая многим дамам, ничуть не беспокоила её. Убедившись в этом, Игорь ступил на широкую, извивавшуюся террасу лестницы, крытую торжественным, красным ковром и мраморными ступенями уползавшую на второй этаж. Преодолев её, отуманенный бродячими мыслями Каргов, едва не столкнулся в холе с пышной блондинкой. Окутанная синим коктейльным платьем, любительница искусств крепко удерживала за руку толстобрюхого сына, умиравшего среди классических полотен от скуки и очевидно мечтавшего сбежать в ресторан быстрого питания к обожаемой Пепси-Коле и гамбургерам.

– Мам, пошли отсюда! – низким голосом пробурчал толстяк, мрачно раздувая хомячьи щёки. Но родительница не уступила его настойчивой просьбе, подтащив детину к сочному винограду, что по воле художника тяжкими изумрудными каменьями привалился к рубиново-алым яблокам, лакомой горкой румянящимся на серебряном листе подноса.

– Что ты Костя? Разве можно уйти? Смотри какая прелесть, всё как живое, прямо хоть бери и ешь! – с восторженным блеском в пресыщенных глазах увещевала женщина, но сын ещё угрюмее насупил светлые брови, сделавшись похожим на сердитый пирожок. Основательные материнские доводы, впрочем, совсем не обрадовали мальчишку, ведь слопать он жаждал отнюдь не беспритязательные фрукты, а хрустящие, жирные котлеты!

– Мам, пошли отсюда! – ещё более удручённо прогудел малец, когда Игорь высмотрел своего телефонного собеседника, среди каравана столиков, заносчиво обряженных в атлас. Зрелый мужчина, в бежевом костюме, тоже заметил его. С приветливой улыбкой искусствовед поднял изящный фужер, по кромку захлебнувшийся, сияюще-белым, искристым жемчугом изысканного вина.

– Рад встрече, Анатолий Генадьевич, – благоприязненно произнёс Каргов, подходя к столику и протянув крепкую ладонь.