Читаем Черное ожерелье онлайн бесплатно

Пассажирский автобус «Нартас — Шугла» резко затормозил и остановился посреди степи. Мягко раздвинулись двери и выпустили молодую женщину с грудным ребенком и тяжелой сумкой.

Шофер посмотрел ей вслед с привычной жалостью — мало ли на дорогах молодых матерей с младенцами. «Далековато ей шагать, да еще с ребенком на руках», — подумал один из пассажиров, разглядев вдали темную полоску аула. Остальные не проявили к ней никакого интереса, а кое-кто даже рассердился:

— Ползем, как на волах! У каждого столба остановка.

— Через неделю доедем!

— Безобразие! Эй, шофер! Животом маешься?..

Человеческая память коротка. Давно ли в этой пустынной степи проложили дорогу, по которой пошли машины? Еще отцы едущих покрывали то же расстояние на лошадях лишь с четырьмя ночевками, а нынешним два-три часа пути кажутся бесконечно долгими. Время сгустилось, стало тугим, как ветер в степи ранней весной. Космические скорости…

Под ропот недовольных пассажиров водитель нажал на газ, автобус взревел и покатил по дороге дальше. Марзия осталась в степи одна.

Необъятное небо над головой, просторная родная степь. По широкому тракту мимо Марзии с ревом проносятся машины. От тракта к дальним горам черным ужом вьется проселочная дорога. По ней Марзии идти в аул к отцу и матери. Она отпросилась на денек, надо успеть вернуться к началу работы — отправиться в обратный путь либо сегодня вечером, либо завтра на рассвете.

Марзия поудобнее перехватила малыша, подняла тяжелую сумку. Если бы кто подвез! Она без надежды посмотрела на едущие мимо, все мимо машины. Кто согласится свернуть с асфальта на проселок? Все спешат, у всех дела, важные и срочные. Никто не остановится, нечего и ждать. Чем попусту время тратить да светлый день в ночь превращать, лучше двигаться потихоньку вперед. Если появится попутный транспорт до аула, то нагонит и, может, подвезет, подумала Марзия.

Ребенок крепко спал, посапывая крохотным носиком. Тяжелый. Когда не спит, вроде и полегче.

Сестры и нянечки в роддоме восторгались им:

— Батыра родила, девка!

Четыре с половиной килограмма потянул батыр. А теперь еще больше, руки оттягивает ее сын, батыр.

Когда ее пришел проведать Адиль, Марзия попросила у него суюнши — подарок за радостную весть:

— Почти пять килограммов весит наш малыш!

Муж растерянно топтался на месте, поглаживал усы.

— Ишь ты! Вот оно как! Ну, в общем сама-то жива? Трудно было, а? Марзияшка?

Сочувствие выразил. Обида захлестнула сердце Марзии. Муж называется! Отец! Стоит под окнами, еле на ногах держится, едва языком ворочает и несет бог знает что. Перед женщинами, подругами по палате, неловко.

— Иди домой, иди! — заторопила она мужа. — Иди!

Соседки с любопытством разглядывали Адиля, одернули Марзию:

— Да ты что, мать? Зачем прогоняешь мужика? Он у тебя от радости совсем ошалел, а ты его гонишь. Разве можно?!

— Выпивши он, — оправдывалась Марзия. — И пришел еще сюда…

— Господи! Ну что с того? Выпил на радостях, невелик грех. Да разве найдется мужик, который не выпьет по такому случаю? Или ты каждый день по сыну ему рожаешь? Ох, девка, молода ты еще, а уж капризна больно, уже норовишь мужика под себя подмять.

— Ой, смотри, светоч мой! Джигита не железными цепями удержишь, а шелковой веревочкой.

Адиль прикрыл рот ладонью, закашлялся гулко, а потом, показав пожелтевшие от табака зубы, засмеялся бессмысленно.

— Ну, Марзияшка, если ты говоришь «уходи», то я уйду. Я же за твое здоровье… немного… за тебя. — И он пошел прочь от окна, за угол больницы. Он удалялся, и Марзия не знала, куда несли его неверные ноги.

Горько ей было, что Адиль не догадался принести цветочек ей, сестре или нянечке. А выпить не забыл. Она не слепая, видит, как счастливые отцы несут в роддом шоколад и цветы, духи и шампанское. Им хочется, чтобы и другие люди разделили их радость. Конечно, никто не требует от них подарков, но разве так уж плохо сделать человеку приятное? Не догадался Адиль, а выпить не забыл…

Каменистая дорога, знакомая дорога. Скрипит под ногами гравий, как песок на зубах, когда ешь тарысек — просо с маслом. Прыгают из-под ног кузнечики с красноватыми жесткими крыльями, трещат в воздухе. Перелетают через дорогу стайки потревоженных ею диких голубей. К низким зарослям полыни прилепились отдохнуть вечные путники, шары перекати-поля, похожие издали на верблюжьи бурдюки. Там и здесь виднеется чертополох. Посвистывают невидимые суслики. Середина лета, а склоны гор уже пожелтели, поникли листья у лопухов.

Издали предгорья похожи на спелые золотистые дыни. Жарко. Ни малейшего ветерка. Словно синее небо выпило весь воздух над землей, оставив мертвую, неподвижную и бледную пустоту.

Горы совсем рядом. Кажется, протяни руку — и заденешь ладонью их вершины. Но чем дальше идешь, тем дальше горы, они отступают, заманивают. Дорога незаметно вьется все выше, забирает все круче, и сердце путника начинает стучать у самого горла, дыхание усталой груди становится натужным, свистящим.

Головка спящего Ермека покачивается в такт шагам Марзии. Не желая появляться в ауле в жалком виде бедной родственницы, она надела вязаную красную кофту из чистой шерсти. Теперь она просто задыхалась от жары. Тяжелая черная сумка оттянула ей руки. В ней гостинцы родным и пеленки Ермекжана. Матери Марзия купила зеленого плюша на широкое платье, свою женге[1] Фатимат она решила порадовать большим цветастым платком, отцу же выбрала круглую ондатровую шапку с верхом из малинового бархата. Настоящий казахский борик. Такие редкости иногда бывают в автолавке Нартаса.

Жажда высушила ее губы цвета вишни. Заныла, затосковала грудь, переполненная молоком. Прошло довольно много времени с тех пор, как она кормила сына в последний раз, а Ермек все не просыпается, укачанный дорожной тряской. Что она будет делать без своего маленького батыра? Его-то найдут чем накормить, хоть кобыльим молоком, да напоят, а каково ей, бедной, если вот так будет ныть грудь, тугая от молока…

Она почувствовала, что вся горит. Щеки у нее пылали, пот заливал глаза, руки одеревенели, и ноги словно свинцом налились. А солнце палит, и дорога по-прежнему пустынна, и конца-краю ей не видать…

Марзия остановилась, уронила на землю сумку, осторожно опустила на траву Ермека, вздохнула и огляделась. Знакомые места. Здесь она когда-то девочкой пасла ягнят и козлят. Хорошие были деньки! Счастливые! Разве можно было подумать тогда, что будет она брести домой с ребенком на руках и тоской в сердце?

Она расстегнула кофту, перевязала на голове платок, приложила прохладные ладони к щекам. Жарко. Только теперь она заметила, что от тракта вдоль проселочной дороги в аул тянется вереница телеграфных столбов. Значит, в ауле есть телефон, подумала она. На проводах важно восседали красивые птицы. В детстве они называли их синегалками — за расписное, яркоцветное перо. Она вспомнила чудесные истории о синегалках, которые пересказывались и сочинялись детворой, и к горлу подкатил комок. Марзии стало до слез жалко себя, ушедшего детства, несбывшихся мечтаний. Но она тут же прогнала ненужные мысли. Подняла сладко спящего малыша, сумку и решительно зашагала дальше.

Все и в жизни, и в природе распределяется равномерно — хорошее и плохое. Что с того, что ей пришлось покинуть аул, отцовский дом? Чем счастливее ее оставшиеся сверстницы? У всех свои радости, свои горести. Вот синегалки. Красивее птицы она не видела, но вся ее красота пропадает, когда синегалка подает голос. Словно тоненькая, изящная женщина вдруг заговаривает прокуренным, сиплым мужским голосом. А соловей? Невзрачная серенькая птаха и чарующей силы и красоты голос…

За спиной вдруг застрочил трактор. Она оглянулась и увидела «Беларусь» с прицепом, доверху заваленным сеном. Человек в кабине показался ей знакомым. Марзия подосадовала: только встреч со знакомыми ей сейчас и не хватало. По усилившемуся реву двигателя она поняла, что трактор пошел быстрее.

Эх, не о таком возвращении мечтала Марзия. Думала она приехать в гости в аул вместе с Адилем. Часто представляла, как подкатит прямо к дому в быстром такси. И вот они выходят из такси… Хотя нет, зачем же такси, когда у них будет собственная «Волга», новая, голубая, сверкающая… Выйдут они из своей машины, а тут мама выбежит из дома, узнает дочь и кликнет мужа:

— Ой-бай! Отец! Дочка приехала! Что же ты лежишь?!

Отец захочет поначалу рассердиться, но не сможет: зашаркает к ней вдруг ослабшими ногами и прижмет ее голову к своей груди.

— О, Марзияш, милая! Видно, даровал нам аллах день, вот и свиделись.

А потом соберутся родичи с нижней улицы.

Отец уже все простил. Он отказался от страшного проклятия, которым наказал дочь: «Без моего согласия и благословения перешагнула ты, бесстыжая, порог чужого дома. Пусть глаза мои вытекут, если еще раз увидят твое лицо! Прочь с моих глаз!»

Родственники, те, что не дадут, когда у тебя нет, и не могут видеть, когда у тебя есть, скажут:

— Зажглась ее звезда, слава аллаху! А муж у нее какой красивый! Видно, из хорошей семьи…

Скажут и порадуются. Позавидуют и позлословят. И сердце отца наполнится гордостью, и он, понимая, чего ждут от него родичи, щедрым голосом прикажет единственному своему сыну Жадигеру:

— Приведи-ка из стада большую черную овцу! Если не в честь дочери и зятя резать, то уж не на поминках ли отца собираешься ее съесть?!

Вот о каком светлом и торжественном возвращении мечтала Марзия! А что получилось? Бредет она по знакомой дороге туда, где никто ее не ждет, никто не обрадуется ее появлению. Лицо ее пышет жаром от ходьбы и от стыда. Даже кустики таволги, кажется, смотрят на нее с укоризной. Ощетинились недовольные колючки, царапают ей сердце. Шелестящий, язвительный смех растет над дорогой. Тихо хохочут травы.

Тяжело было Марзии решиться на такой шаг. Но она уже со всем смирилась. Все одно. На чужой рот замок не повесишь. Лишь бы мать с отцом не оттолкнули. Говорят же, что чужой не пожалеет, свой не убьет. Своего бей — не уйдет, чужого привяжи — не останется…

Стреляя кудреватым синим дымком, трактор обогнал Марзию и остановился. Из кабины высунулся широколицый улыбчивый джигит.

— Здоровы ли? — И замолчал, изумленный.

О господи, никак Каражан?!

— Здоровы!

— И… Откуда? Это твой ребенок?

— Мой…

— И сама родила?

— Соседку попросила.

— Но… как же?

Марзия молча обогнула трактор и пошла не оглядываясь. Каражан включил первую скорость, трактор тихим ходом следовал за ней.

— Ну, а где же наш зятек?

— Дома остался.

— Почему вместе не приехали?

— Занят он…

Каражан, казалось, только сейчас понял неуместность своих расспросов. Он открыл дверцу кабины, протянул руку.

— Ты только не обижайся. Садись в кабину!

Марзия продолжала идти не оглядываясь.

— Ого! А характерец-то у тебя не изменился!

Ну, теперь Каражана не остановишь. Языком молоть он умеет без устали. Вообще-то он парень неплохой, только поболтать любит, хлебом не корми. Если бы не этот его недостаток, кто знает…

Ночи напролет шатался он возле ее дома, словно голодный волк возле овчарни. В окна заглядывал…

Проснулся Ермек. Марзия испугалась, что он раскапризничается, но сын посмотрел на чужого человека и вдруг улыбнулся.

— О-о-о! Да он у нас молодец! Будто знает меня давно, а? Или за отца своего меня принял? Эй, малый, где же твой папка?

Ровно тарахтел трактор, бесконечная лента слов выползала изо рта Каражана, капала белой слюной на дорогу, но Марзия ничего не слышала. Вопрос: «Где же твой папка?» — едва не сбил ее с ног. Она продолжала идти, ощущая тягостную боль в груди. Ермек мой, Ермек, с таких пор ты слышишь этот вопрос, и не уйти тебе от него, сынок. Сколько раз в жизни придется тебе отвечать на него молчанием, слезами, резкостью, краской стыда?

Марзия тихонько, чтобы Каражан не заметил, смахнула невольную слезу. Она и не заметила, как подошла к аулу. На деревянной арке у въезда написано: «Колхоз «Бирлик». По обеим сторонам лозунги: «Увеличим поголовье овец!» и «Добьемся высокого прироста крупного рогатого скота!»

На этом самом месте Каражан сказал:

— Ну, Марзия, жди вечером в гости. Приду непременно! Вспомним прошлое, а?

Он подмигнул ей хитро, оскалился, показав кривые зубы. Трактор взревел и умчался вперед, обдав Марзию густой пылью.

— Тьфу! — в сердцах плюнула Марзия. — Отъел рожу в пять гектаров, ненормальный!

Захотел прошлое вспомнить. А что вспоминать? Разве только как в окно залез однажды…

Марзия невольно рассмеялась и тут же испуганно посмотрела по сторонам. Настороженно шелестели деревья, на улице было безлюдно. Марзия понимала, что это ненадолго. Ермек начал зевать, потом захныкал. Марзия прибавила шагу, ласково и неуверенно успокаивая его и оглядываясь:

— Ну-ну! Потерпи, сынок! Еще немного. Сейчас дома будем…

На вороном коне-двухлетке лихо проскакал мальчик с выбритым до синевы теменем. Беременная молодуха перешагнула через журчащий арык. Она отшвырнула лопатой к краю дороги коровью лепешку и, открыв рот, уставилась на подходившую Марзию.

— Ой, да это же Марзия?! Господи! — И она бросилась навстречу, шлепая большими калошами, надетыми на босу ногу.

«Ну, не будет мне теперь пути! — с досадой подумала Марзия. — Молила бога, чтобы не встретилась мне именно эта женщина. Чертова Рысты! Выскочила на дорогу прямо перед нами…»

Калоши Рысты насмешливо хлопали. Жидкие косицы издевательски мотались. Она схватила Марзию за руку. Губа ее дернулась.

— Да будет он жить вечно! — пожелала Рысты и сделала ребенку козу. — Тю-тю-тю!

Ермек вытаращил на нее глаза и громко заревел.

— Зачем же ты выбрасываешь мусор на улицу? — не выдержала Марзия. — Руки отсохли вынести навоз в огород?

— Ишь ты, культурной стала! — вскинулась Рысты. — Многому, видать, научилась!.. С приездом!.. Ох, совсем забыла! Побегу-ка в дом, попрошу у ваших суюнши!

И Рысты зашлепала калошами, но Марзия остановила ее:

— Нечего тебе беспокоиться! Не гостить я сюда приехала, не на праздник. Оставь меня в покое!

Рысты презрительно выпятила губу, вздернула нос.

— Нищенка! — выплюнула она и, переваливаясь, заковыляла от Марзии.

Отец с матерью встретили ее сурово. Мать не унималась:

— Как людям в глаза смотреть?! Позор! Ой-бай! Лицо мое стало черным! О аллах несправедливый! Или мало было страданий в моей жизни, чтобы и этот позор испытать?!

Светлой кожей Марзия удалась в мать, которая до недавних пор была еще красива. Но выпали зубы, и стала байбише[2] Ахана напоминать щербатую деревянную ложку. Губы ее словно усохли, стали тонкими и злыми, речь вздорной и раздражительной.

Отец мрачно молчал, пока вопли жены не вывели его из себя:

— Перестань выть, женщина! Да падет тебе на голову черная беда!

Тогда Шамшия обрушила весь свой гнев на мужа:

— Это ты виноват во всем! Сидела девчонка у родного очага, никому не мешала, так ты отправил ее бог знает в какую пустыню, за тридевять земель. Ты виноват, ты! Мало того, что сам всю жизнь скитался, так и родную дочь на бродяжничество толкнул. Достойную замену воспитал себе! А что получилось? Дочь погубил, ой-бай!