Читаем Чернила (СИ) онлайн бесплатно

Эмма Хамм

Чернила

(Cirque de la Lune — 1)

Перевод: Kuromiya Ren

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Богу быть славой великих дел, которые Он совершил.

Их голоса поднимались к потолку церкви. Мужчины и женщины говорили хором, хвалили всевышнего за все, что у них было. Песня очистит их души.

— Так любил Он мир, что дал нам Сына, который отдал Свою жизнь для искупления греха.

Ирен смотрела на мужчину в первом ряду. Его голова была отклонена, глаза — закрыты, солнце падало из витража на него. На миг его лицо покрыли синие и зеленые пятна луга на стекле.

— И открыл врата жизни для всех.

Солнце подвинулось, и красные тени оказались на лице мужчины. Ирен сцепила сильнее ладони перед собой, голос стал едва слышным шепотом, пока она пела с остальными.

Он не понимал, что с ним происходило? Что свет изменился, и его озарила красная кровь, пока он сидел в церкви?

Темный туман появился за ним, она узнала силуэт, хотела прогнать его. Губы Ирен дрожали, пальцы содрогались, а темный туман потянулся и коснулся ладонью скелета головы мужчины. Его волосы чуть приподнялись, дух схватил прядь и отпустил ее.

Облако закрыло солнце, и на мужчину снова упало зеленое пятно. Темный туман пропал.

Ирен опустила голову, зажмурилась и тихо прошептала молитву, которую никто не слышал. Они пели слишком громко. Они не знали, что она шептала молитвы снова и снова, прося Бога помочь ей, ведь эти существа шли за ней.

За ней.

— Ирен, — прошептал с придыханием голос ей на ухо. — Ирен.

— Прости, отец, я согрешила, — прошептала она, сжимая ладони так сильно, что они побелели от давления.

— Ирен, посмотри.

— Я не хочу смотреть.

— Ты должна.

И она посмотрела. Она всегда смотрела, хоть ей казалось, что ее душа обречена.

Она медленно открыла глаза и опустила взгляд. Деревянный пол был потерт за годы, многие люди сидели на ее месте. Неудобная скамья впивалась в спину, но ее отец говорил, что она должна это ощущать. Неудобство означало, что она сосредоточилась на Боге.

На ее ногах были черные, как чернила, туфли, и темный цвет сливался с тенями, словно они были сделаны из них.

А потом она увидела, как тьма движется под скамьей перед ней. Ладони выбрались из теней, пальцы прижались к скамье, словно труп хотел вытащить себя из-под нее.

Последняя протяжная нота органа разносилась эхом, пока она скулила.

Мать Ирен ткнула ее локтем.

— Хватит, — прошипела она. — Довольно, дочь.

Ирен прекратила бы, если бы могла. Она остановила бы это в первый раз, когда увидела, как душа бредет по кладбищу и обвивает руками любимую, плачущую у могилы. Она прекратила бы это в восемь лет, когда увидела демона, сидящего на корточках на ее потолке, глядящего на нее красными глазами.

— Ирен, — раздался голос, просил ее ответить, хоть она знала, что это неправильно.

Она тихо выдохнула.

— Уйди, — шепнула она голосу у ее уха. — Прошу, уйди.

— Нет, — ответил голос.

Дрожь усилилась. Она склонилась, уперла локти в колени, просила ладони пропасть. Ирен сосредоточилась на грязи под ногтями, грязи из могилы, откуда выбралось существо.

Ногти стукнули по лавке, и ладони скрылись под ней.

— Ирен, — рявкнула ее мать. — Сотри это выражение с лица, дурочка. Твой отец говорит.

Ее отец. Пастор. Мужчина, который должен был заметить, что его дочь мучили демоны, еще в раннем возрасте. Он должен был давным-давно спасти ее, но всегда говорил, что она просто пыталась привлечь внимание.

Будто ей это было нужно. Все в Сент-Мартинвилле уже знали, кем она была. Они ждали, что она будет идеальной куколкой, которая сияла изнутри.

Как ей это делать, если демоны шептали ей на уши? Она поежилась, ощутив ладонь на плече. Ирен не нужно было смотреть, чтобы увидеть тонкую кожу с голубыми венами на тощих пальцах.

Она видела ладони много раз. Вылезающие из-под ее кровати по ночам, скребущие по полу, тянущиеся к ней из-под скамьи. Манящие посмотреть. Узнать, что будет, когда она посмотрит в глаза своему демону.

— Ирен, — прошептала ее мать, звуча серьезно. — Смотри на отца, когда он говорит!

Тихо заскулив, она подняла голову, заставила глаза оставаться открытыми. Он стоял гордо у трибуны. Его светлые волосы были коротко подстрижены, черное одеяние было идеально выглажено. Ее отец был красивым, так все говорили. С сильной челюстью, пронзающими голубыми глазами и широкими плечами.

Никто не знал, как он смог найти жену, похожую на него. Ее мать была высокой, светловолосой, длинноногой. Такой, какой нужно быть жене пастора.

Они создали дочь, которая была почти альбиносом. Бледная кожа Ирен была как у трупов, ходящих вокруг нее. Ее белые волосы придавали ей вид призрака, хоть из-за ее почти желтых глаз, практически лишенных цвета, люди избегали ее.

Ее ноздри раздувались, первая душа вышла на сцену к ее отцу. Он умер недавно. Призрак выглядел как мальчик, умерший в аварии две недели назад.

Он повернул голову, показывая изорванную кожу лица там, где окно пробило его череп. Джошуа пострадал так, что его родители не смогли провести похороны с открытым гробом. Теперь Ирен видела, что именно произошло.

Больше духов присоединились к ее отцу. Они окружили его, шипя с отвращением и гневом. Они не верили его словам. Смерть не была для них даром. Они застряли тут, гнили духовно и физически.

Она нахмурилась от страха, задыхалась. Дух без руки потянулся к ее отцу, провел ладонью с двумя пальцами по его спине. Ткань его пиджака подвинулась, и он запнулся, словно ощутил, что его что-то коснулось.

Нечто неестественное. Нечто, что он не считал настоящим, но она их видела.

Ирен посмотрела на свои ладони, белые волосы ниспадали занавесом перед ее лицом. Она не позволит им управлять ею. Это были просто духи, а она была живой. На ее стороне была сила Бога, и они не могли заставить ее делать то, чего она не хотела.

— Так ты думаешь? — прошептало существо ей на ухо. — Ирен, ты знаешь, что я могу заставить тебя сделать все, что я хочу.

Когда она снова заскулила, ее мать ткнула ее локтем с силой, бормоча про наглых детей, требующих внимания.

Но она не хотела внимания! Ирен хотела, чтобы кто-то поверил ей, когда она говорила о голосе в ее голове. О голосе, который она не могла прогнать, как ни говорила, что не хотела слушать. Она не хотела слышать, что он говорил.

— Подними голову, Ирен.

— Нет, — прошептала она.

— Посмотри на меня.

Был ли выбор? Ирен знала, что будет, если она не поднимет голову. Другие духи попытаются ее убедить. Ладони вылезут из-под скамей, и они нападут на нее, будут тянуться руками, желая, чтобы она услышала их.

С дрожащей челюстью и напряженными руками и плечами, с застывшим телом она подняла голову.

Темный туман появился за ее отцом. Чернее ночи, такой темный, что поглощал свет свечей вокруг себя. Развевающиеся ленты тени отделились от него. Во тьме на нее смотрели желтые глаза.

Голос прогудел в церкви, голос, который слышала только она:

— Беги, Ирен, — сказал он.

Тьма пропитывала слова, тьма, от которой сердце Ирен болело, а дыхание вырывалось всхлипами.

— Они идут за тобой, — предупредил дух.

Она резко выпрямилась, стукнула пятками по полу. От этого звука ее отец замолчал и уставился на нее.

Она видела не глаза отца, а кроваво-красные глаза демона за ним.

— Простите, — выдавила она. — Мне нехорошо.

Ирен развернулась и побежала из церкви. Она не вдыхала, пока не вышла наружу, миновала бегом ступеньки и попала на улицу.

Наконец, она вдохнула свежий воздух со сладким ароматом магнолий. Она была тут в безопасности. Спасена от существ, живущих в церкви, выползающих из могил, шепчущих послания и мысли, желая, чтобы она услышала.

Спасена от отца и его кроваво-красных глаз.

Миссис Говард прошла к Ирен, ее темные волосы были идеально собраны в пучок, придавая ей строгий вид. Она катила по улице голубую коляску, и ее маленький сын, видимо, отдыхал в ней. Она гуляла с малышом, только когда он спал.

— Здравствуй, милая, — миссис Говард странно посмотрела на нее, потом взглянула на церковь. — Разве ты не должна быть внутри?

Да. Она не собиралась признаваться, что убежала из церкви так, словно за ней гнался дьявол.

Она сжала бледно-желтое платье, в которое ее нарядила с утра мама. Оно ужасно смотрелось на ней, и Ирен ненавидела свое отражение в зеркале. От этого цвета она казалась болезненной, тело словно окутывала желтая дымка. Оно свисало с ее худого тела, потому что мама хотела, чтобы она всегда была ребенком. Юбка была широкой вокруг ее худых бедер, а верхняя часть в форме сердца отставала от тела, если она резко двигалась.

— Мне нехорошо, — прошептала она, стараясь не смотреть в глаза женщины. А потом она увидела мужа миссис Говард за ней, его пустые глаза пытались увидеть их сына.

— О, бедняжка. Я слышала, что тебе нездоровится, — она похлопала Ирен по плечу. — Беги домой. Я вернусь и скажу твоей матери, что случилось.

— Спасибо, — шепнула она и убежала.

Их дом был недалеко от церкви. Ее отец заявлял, что хороший пастор не отходил от стада. Дом был странным, простым и белым, с большим крыльцом вокруг него.

Она ненавидела его. Здание было как тюрьма, полное душ всех пасторов, что были до него. Тех, кого не пустили в Рай, но и не забрали в Ад. Они шептали слова, полные ненависти, ей на уши. Говорили, что она — ведьма, которой нельзя было жить на святой земле.

Она всхлипнула, взбежала на крыльцо и хлопнула ладонью по двери. Не было времени вежливо стучать. Она пыталась закричать, прося о помощи, но задыхалась. Голоса душ, следующих за ней, мешали думать. Она не слышала ничего, кроме них, и она хотела быть подальше от них.

— Помогите, — просила она, открывая дверь. — Прошу.

Ленты платья были завязаны слишком туго. Она развязала их, и платье раскрылось сзади. Прохладный воздух задевал ее спину. Холод побежал по телу, и она знала, что это было не от воздуха. Призрак проводил пальцем по ее спине, напоминая ей, что она принадлежала им.

И они могли ее трогать. Говорить с ней. Объяснять ей, что они сделали, чтобы облегчить свое бремя.

Она прошла в свою спальню, упала на колени перед трехфутовым крестом на стене. Она сжала ладони и прижала их ко лбу.

— Прошу, — прошептала она. — Я не знаю, слушает ли кто-то. Я могу лишь просить услышать меня. Отправь мне помощь. Отправь знак.

Ответом была тишина. Она, задыхаясь, подняла голову и увидела, как кровь течет по деревянному кресту.

Холодные пальцы коснулись ее плеча.

— Бог не слушает, Ирен. Тебе нужен только я.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Букер выдохнул кольцо дыма, смотрел, как оно поднималось в ночи и медленно таяло. Это подходило, ведь он лежал на надгробии. Дым выглядел как призрак в вечернем воздухе.

Он сунул руку за голову, провел ладонью по убранным назад темным волосам. Бритые бока щекотали ладонь, а гель с волос остался на пальцах. На нем была расстегнутая рубашка, и прохладный воздух задевал мышцы груди. Конечно, если бы его увидели, заметили бы не мышцы или тело.

Увидели бы только татуировки.

Сотни татуировок, так много, что чистой кожи, кроме лица, почти не было. Каждая была со своим значением, о своем миге боли.

Он мог рассказывать истории о каждой татуировке, кроме тех, что были у сердца. Те были его личной ожившей историей.

Буке выдохнул еще кольцо дыма, ощутил, как пошевелилась одна из татуировок. Змея на шее, которую он вытатуировал сам, чтобы скрыть цепи под ней, двигалась по его коже. Он ощущал, как она двигалась, словно настоящая змея обвивала его.

Это была настоящая змея. Силы Букера, способности, позволяющие ему быть в труппе цирка, были связаны с его татуировками. Хотя он мало выступал в последнее время.

Он не хотел выступать. После того, как они ушли из старого цирка, где он ощущал себя как обезьяна в клетке, он не знал, что думать о новом доме.

Змея отделилась от его кожи, обрела форму и поползла, зависла над ним, готовая ударить.

— Хватит, — буркнул он, выдувая дым в нее. — Назад.

Хоть змея не хотела, она зашипела и опустилась на его кожу.

Стоило им получить немного свободы, его татуировки хотели бунтовать. Они пытались уползти от него, пропасть навеки. Но они не были настоящими существами, созданными Богом. Они были ожившим воображением, созданным уверенной рукой и чернилами, что дарило дыхание такому, как они.

Букер потерял несколько. Они отделились от него и сбежали, наделав шуму.

Качая головой, он опустил сигарету и затушил ее ладонью об надгробие. Жар и едкий запах горящей кожи привели его в чувство.

Вскоре ему придется вернуться в цирк, в место, что стало им домом. Кто бы мог подумать, что изгои окажутся в старом доме-плантации? Такой дом должен был принимать дам и мистеров из старого мира, тех, на которых работали рабы.

А теперь? Там было шоу фриков. Настоящее.

Букер свесил ноги с надгробия и застегнул рубашку. Даже его близкие друзья, которых он почти считал семьей, не могли видеть его татуировки. По крайней мере, все.

Они знали слишком много. Он потер ладонью сердце, особенные татуировки. Те, на которые он старался не смотреть.

Он застегнул последнюю пуговицу, коснулся пальцем запястий. Цепи сегодня были тяжелыми, сильнее обычного. Порой это означало грядущие перемены. И обычно ему не нравилось то, что случится. А в другие времена они напоминали, что его душа была давно обречена.

— Эй, Букер? — послышался голос над полями, покрытыми росой. — Ты там?

Он отклонился на надгробие и похлопал по имени на нем. Пинкертон.

— Спасибо за компанию, старый друг. Похоже, идут еще люди.

Мальчик раздвинул ветви ивы и вышел на поле. Он шел от реки, но Букер не был удивлен. Даниэль вырос в воде, он был во многом как рыба. Мальцу нужно было пребывать в воде хоть какое-то время, ведь у него были жабры.

Пора было перестать звать его мальцом. Даниэлю было уже двадцать лет. Букер убил пятерых такого возраста. Он знал, что в двадцать многие юноши уже были мужчинами.

Но он был с ними, когда они нашли Даниэля. Когда они забрали его тельце с берега реки, коснулись жабр, просящих кислорода. Букер опустил его под воду. Другие думали, что он избавляет ребенка от страданий. Но он спас жизнь Даниэля.

Мокрый и тощий Даниэль шел по полю к кладбищу.

— Жутко до чертиков, что ты тут отдыхаешь. Ты же знаешь это?

Букер огляделся. Старое семейное кладбище. Железная ограда когда-то окружала его, но теперь осталось лишь пару колышков, остальное лежало на земле, покрытое мхом. Камни еще стояли, лишь несколько упало. На них были вырезаны имена, но он не ожидал найти свое имя среди остальных. Пинкертон. Это имя будет преследовать его до конца.

Никто, кроме инспектора манежа, не знал, что означал Пинкертон. Другие не подозревали, что имя принадлежало семье убийц. Они не знали, что он прибыл из места, где убил столько людей до того, как ему исполнилось пятнадцать, что кровь на ладонях уже не пугала его.

Он провел ладонью по рту, покачал головой и повернулся к мальчику.

— Нет.

— Это странно.

— Не говори про чертиков. Клара тебя съела бы за это, — хотя он не мог укорять его. Он ругался куда хуже всех них.

Даниэль встал перед первым надгробием, мембраны под его веками закрыли большие глаза. На его худом лице сильнее всего выделялись глаза. Он должен был больше есть, но не мог есть то, что подходило всем остальным. Ему не нравились мясо и овощи. Но он должен был что-то есть.