Читаем Через бури онлайн бесплатно

Все события в романе не выдуманы и совпадения с реальными фактами и именами не случайны

— Слышали, голубушка, у купцов-то Званцевых второй сынок родился.

— А Магдалина Казимировна так дочку ждала!

— Зато у Петра Григорьевича помощники вырастут: «Торговый Дом ЗВАНЦЕВ и СЫНОВЬЯ». На всю Сибирь звучит!..

Рассуждали так добрые кумушки в степном городе Акмолинске, где второго сентября 1906 года (двадцатого августа по старому стилю) родился Шурик Званцев, и никто тогда ни там, ни в степных кочевьях подумать не мог, что через девяносто лет этот город станет столицей отколовшегося от России Казахстана.

Большая комната двухэтажного дома. В ней проем для лестницы, огороженной перилами и уходящей вниз. За окнами широкая пыльная площадь и белая церковь. На стене в комнате портрет строгого дяди с пышными усами и баками, в ментике, украшенном горизонтально нашитыми золотыми шнурами, отделанном белым мехом. Это гусарский полковник Казимир Курдвановский, отец мамы Шурика, Магдалины Казимировны. В четыре года она осталась сиротой в Екатеринбурге, куда ее отец был сослан за участие в польском восстании. В ссылке он женился на русской, и она, подарив ему сына и дочь, вскоре умерла.

Так и пришлось расти Магде без отца и матери в суровой Сибири. Однако забота сибирских родных позволила ей получить музыкальное образование, и она до конца жизни, вплоть до восьмидесяти трех лет, продолжала учить музыке детей. За свой долголетний труд музыканта-педагога она была удостоена высшей награды страны — ордена Ленина…

Ее младший сын не понимал, почему его добрый папа Петр Григорьевич так часто уезжал с киргизами-кочевниками в больших меховых шапках-малахаях и в непривычной для горожан одежде, которые время от времени приезжали за ним откуда-то из далекой степи. Петр Григорьевич вел себя с ними запросто и даже свободно говорил на их род ном языке. Что для всех было и непривычным и странным.

Был Петр Григорьевич видным купцом, уполномоченным скотозакупочной фирмы, возглавляемой в далеком Петропавловске, на Великом Сибирском пути, грозным его отцом — Григорием Ивановичем Званцевым, заводчиком и миллионером. К младшему сыну-компаньону Григорий Иванович относился строго и почти всегда оставался недовольным ни ведением им дел, ни поблажками, которые делая он без совета с отцом кочевникам, ни тем, что якшался с местной интеллигенцией. Раздражало папеньку и своеволие сына. То приказчика-молокососа взял себе из аборигенов, хотя и грамотного. А тут еще без разрешения дачу себе в роще заимел. Хотя именно с ней у внуков и были связаны самые светлые воспоминания.

Недалеко от своего дома, на одной из ближних улиц Петр Званцев выстроил каменный дом под контору, где счетоводы и другие служащие, стоя за высокими конторками, всегда что-то считали и писали. Главным среди них, несмотря на свою молодость, был старший приказчик и доверенное лицо купца Званцева Ахмед. Был он из киргизов, так тогда называли казахов. Прекрасно образованный, он владел, не только русским, но и европейскими языка ми, писал стихи и даже книги издавал. Можно не удивляться, что ныне контора превратилась в музей Сакена Сейфуллина, поэта и прозаика, видного национального деятеля культуры, старшего брата Ахмеда.

Тогда, в 1912 году, Ахмед был стройный юноша, его лицо с тонкой ленточкой усов было по-своему красиво. Он щегольски носил вывезенный из Парижа, куда ездил с братом на всемирную выставку, костюм-тройку с дорогими часами в жилетном кармане и выпущенной наружу золотой цепочкой.

В тот день, выскочив из запыленной кибитки запряженной парой взмыленных лошадей, он сразу же взбежал по внутренней лестнице в большую комнату, где хозяин играл с детьми, и передал ему письмо со словами:

— От Григория Ивановича. Спешно доставить велено. Сильно гневаются. Наказали дела свертывать, дома и дачу продавать и вам со всей семьей к нему поближе в Петропавловск пожаловать. Сакен вас в конторе ждет.

Отец прочитал письмо и невольно передернул плечами:

— Уж больно он грозен, как я погляжу. Дело свернуть, капитала не потеряв, это не в нужник сбегать, когда живот схватило. Ты коней гнал, как на скачках, а здесь, Ахмедушка, контора требуется. Недаром Сакен там и слез.

Вошла мама, и отец передал ей письмо. Она прочитала, вернула конверт и заплакала:

— В такую даль… На лошадях… С детьми… Немедленно? Это выше сил человеческих.

— Они и дом вам там приготовили, отменнейший, — вставил Ахмед, — быстро ехать требуют.

— Быстро только тараканы бегают. Вот мы с ними скачки устроим. Гонки на отставание. Есть у велосипедистов такая езда.

Перед тем как уйти с Ахмедом в контору, Петр Григорьевич сказал:

— Вечером едем на дачу. Там нам кое-что из Шотландии пришло.

— Из Шотландии? — удивилась жена.

— Да, там звери, нужные нам, водятся.

— Ты все шутишь. А что в посылке?

— А вот это, Магдуся, секрет. — И он пошел догонять Ахмеда.

А дети тем временем умирали от любопытства. Что там за сюрприз их ожидал на даче?.. Их мама играла на рояле грустные вещи, и даже любимый Седьмой вальс Шопена звучал у нее замедленно и печально.

Всю дорогу на дачу дети приставали к отцу, а он отшучивался:

С тем они по прибытии на дачу и легли спать. Утром, после завтрака, папа с мамой вывели их на крыльцо, выходящее во двор, и все они ахнули.

Между раздувшимся от важности индюком с покорной индюшкой, гусей, уток и кур с цыплятами стояли две крохотные, словно игрушечные, лошадки под маленькими седлами, как раз для Вити и Шурика. Мамин любимец сенбернар Гектор обнюхивал новых пришельцев, принимая их за малых жеребят.

— Какая прелесть! — не удержалась от возгласа мама.

— Эта, чур, моя! — сбежав с крыльца, крикнул Витя и вцепился в пышную гриву одной из лошадок.

Вставив ногу в стремя, он почти без помощи подоспевшего конюха Игната оказался в седле. Недаром он потом посвятил всю свою долгую жизнь спорту, став мастером спорта СССР и почетным судьей России по классической борьбе.

Шурика же папа взял на руки и осторожно усадил в седло, а Игнат вставил его ноги в стремена. Он сидел совсем как большой верхом на живой лошади. Было ему, конечно, страшно, но он был горд.

Тут папа вынул из бумажного пакета две настоящие ковбойские шляпы с загнутыми полями и водрузил их сыновьям на головы. Шурику она наползала на лоб, мешала смотреть, но Вите была впору.

— Теперь вы настоящие ковбои, будете скакать по степи, как по прериям.

— Ну что ты, Петечка, они же еще маленькие. И потом шляпы эти к их матроскам никак не подходят. Надо переодеться.

— Ну, это дело седьмое. Им сначала надо в седла врасти, как киргизятам.

— Хоть теперь-то расскажи, Петечка, откуда взялось это шотландское чудо?

— Помнишь, Магдуся, я в город Верный ездил, яблок вам привез. Встретились мы там с одним англичанином. Он тоже купцом оказался. И так он в ресторане свою Шотландию расхваливал, что заказал я ему прислать для ребят парочку коняшек, только вот за морем телушка-полушка, да рубь перевоз. Я наказал Ахмеду оплатить счет с доставкой. Отец все равно узнает. Семь бед — один ответ. Он и Гектором, присланным тебе из Швейцарии, недоволен был.

— Что же мне, сенбернара на болонку менять? — возмутилась жена. — Англичанин в ресторане с тобой, конечно, подвыпившим договаривался? Без документов?

— Купеческое слово — камень с горы. Назад не поднимется.

С детской восприимчивостью ребята довольно быстро овладели верховой ездой, разъезжая, правда, не вскачь и не в степи, а по дорожкам ухоженного сада. Свалились на землю лишь пару раз и не с такой уж большой высоты даже не ушиблись. Но с седлами они и в самом деле срослись, судя по тому, как трудно было стаскивать всадников для еды и сна. Витя с Шурой, увлеченные милыми полушными пони, забыли даже про свои «гигантские шаги» принесшие им столько радости в прошлом году, когда их под папиным присмотром установили на дачном дворе.

Тогда они увидели высокий столб, с вершины которого от вращающейся шайбы спускалось несколько веревок с мягкой петлей внизу. Просунув в нее ногу, надо было усесться в петле верхом, и держась рукой за канат, разбежаться, взлетая на натянутой веревке в воздух, выше смеющегося в стороне папы, и потом так коснуться земли словно не ты отмерял шаги, а страшный великан, ростом со столб. И при каждом взлете сердце замирало от колючего страха высоты.

Вечером измученным непривычными упражнениями детям папа, сидя у кроватей, рассказывал их любимую «Небыль». Ахмед внушил им, что в ней кроется тайна. И что вовсе это не «Небыль», а «Реникса». И что ее можно только им самим расшифровать. А он не может, потому что клятву кровью подписал. Расшифровать Ахмедову загадку удалось позже, когда у детей появилась гувернантка обучавшая их немецкому языку. Шурик почему-то решил, что черная магия имеет отношение к немцам, и спросил Лонью Ивановну, что означает тайное слово Реникса Она была очень суеверна и испугалась нечистой силы. И чтобы оградиться от нее, начертав это слово заглавным буквами — «RENIXA», прикрыла Библией. Но Шурик не отступился и сам переписал это слово, но письменными буквами, и у него получилось: чепуха. Тайна была раскрыта и соответствовала прочтенным папой стишкам, которые они с братом знали наизусть:

Отец, часто бывая в городе Верный (Алма-Ата), привозил домой очень вкусные яблоки и рассказывал о горах и живущих там каракиргизах, не подозревая, что эти киргизы, пройдет время, будут жить в своей независимой стране. А вот о заказанных там шотландских пони ничего не сказал…

Терпение грозного Григория Ивановича, узнавшего о пони, лопнуло, и он вторично приказал сыну Петру пере селиться поближе к нему в Петропавловск, где приобрел для сына отдельный дом с дворами, конюшнями и склада ми для сырой кожи.

Детям было жаль покидать Акмолинск, дом на площади, дачу с гривастыми пони, которые для них были лучше всех любых скакунов на свете, но ожидаемые приключения в поездке на лошадях по тысячеверстной степи с редкими кочевьями прельщали сердца мальчишек. Братьев специально свозили на дачу проститься со своими любимцами. Они долго гладили их милые мордочки, расчесывали маминой гребенкой их шелковистые гривы. Но больше всего дети были потрясены, когда из больших красивых глаз пони скатилось по нескольку слезинок. Ребята уверились, что те тоже любят их и горюют перед разлукой. Папа посмеялся над такими выдумками. Дети обиделись, но он сразу их утешил тем, что продал пони в цирк города Верного, и они будут там возить детей верхом и в коляске.

Ровные бескрайние степи, как море, сливаются с небом на горизонте. Коренник и пристяжная тащат кибитку по пыльной дороге. Лошадей берегли, часто давали отдыхать, и кучер в подпоясанном армяке особым свистом прогуливаясь около них, побуждал лошадей облегчиться для продолжения пути. Смены им не будет до самого Петропавловска.

Интересно посмотреть там, в незнакомом городе, на железную дорогу, которую дети знали только по картинкам и мечтали сами прокатиться на паровозе, как на пони. Но эти чудеса были впереди, а пока можно давать волю воображению, вдыхая душистый аромат трав, которыми еще не полакомились стада рогатого скота и табуны коней кочевников. К вечеру останавливались у гостеприимного кочевья. Хозяева приглашали в свои переносные дома-юрты. Кочевники вкапывали гнутые жерди в землю так, чтобы они вверху соединились на обруче, образуя отверстие, через которое дым разожженного на земле костра выходил наружу. Ребристый остов юрты обтягивался заготовленным покрытием или шкурами. Пол по краям устилался мягкими кошмами и одеялами. При переезде кочевья на новые нетронутые пастбища временное жилье в строгом порядке разбиралось с той же быстротой и грузилось на низкорослых вьючных лошадок, напоминавших пони, или на огромных верблюдов с продетым сквозь ноздри кольцом. По команде «чок!» они подгибали коле ни и ложились животом на землю.

Босоногие, а, кто поменьше, то и бесштанные ребятишки, снуя повсюду, принимали деятельное участие в сборах. Тащили кто котелок, кто затейливые кувшины для ритуального, по восточному обычаю, омовения, кто любимую, вырезанную из дерева игрушку.

В кибитку лошадей запрягли раньше, и на прощание гостеприимные хозяева угощали кумысом. Этот напиток сразу не понравился Шурику. Он крепко бил в нос, и голова от него шла чуть кругом. Но потом Шурик к нему привык и ждал часа, когда будут на следующих ночевках обносить кумысом..

— Кайсары — разбойник был. В горах пещера жил, — наклонившись в кибитку, крикнул сопровождавший ее верховой из кочевников. — Волшебный питье пил — кумыс. Пуля не брала.

Сладко сжались мальчишеские сердца и тревожно забились. Разбойник! Вот оно, первое приключение!

У бескрайней мореподобной степи на горизонте обозначились неясные очертания не то тучи, не то гористого берега. Это было как в сказке. Воображаемый морской корабль появился из травянистых волн с кувыркающимися, гонимыми ветром призрачными и страшноватыми перекати-поле. И все оказались на побережье — лукоморье с дубом зеленым. Шурик старался разглядеть златую цепь и кота на ней, как читала о том из Пушкина мама. Но сказка и без кота открылась, когда выехали на подлинный берег сказочного синего озера, в котором отражались причудливые черные скалы.

— Глядите! Каменная дубина в берег воткнута! Это Кайсары! — вслух фантазировал Шурик, указывая на свечой устремленный в небо скалистый столб вдали от других каменных глыб.

— Нет, это «Ок-джек-пес». Значит — «Куда стрела не достанет». Вырастешь — наверх забирайся. Батыр станешь, — отозвался верховой.

— Мы-то заберемся, — храбро пообещал Шурик.