Читаем Чемпион онлайн бесплатно

— О, аллах! Что Кожа сделал людям плохого? Поче­му его все ругают?

Это бабушка говорит обо мне.

Я притаился в сенях и жду, что ответит аллах, но он молчит. Тогда я осторожно заглядываю в комнату и ви­жу: на скамейке вместо аллаха сидит комбайнер сосед­него колхоза Каратай. Он разошелся со своей женой и теперь сватает мою маму.

Признаться, я не люблю этого человека. С тех пор, как он стал бывать в нашем доме, — это началось с прош­лой осени — мои отношения с мамой перестали быть та­кими дружескими, как раньше. Когда Каратай приезжает к нам на своем старом мотоцикле, они подолгу о чем-то шепчутся, и я не должен входить в комнату.

Не понимаю, почему мама должна выходить замуж? Нам и так хорошо. После того, как погиб на фронте мой отец, мы живем втроем — я, мама и бабушка. Зачем нам Каратай с его обшарпанным мотоциклом?!

...Я делаю шаг назад и, незамеченный никем, выбегаю из сеней.

— Черный Коже! — зовет меня кто-то с противополож­ной стороны улицы.

Я по привычке отзываюсь и тут же сжимаю кулаки. Это крикнул мой соклассник Жантас. Он насмешник и никогда не произносит моего имени правильно. Вместо Кожа он умышленно говорит Коже, что означает «пост­ный суп».

Я грожу ему кулаком, а он хохочет и хлопает себя по коленям. Не обращая внимания на Жантаса, продол­жаю идти дальше.

...Я давно хотел спросить бабушку, кто мне дал такое нехорошее имя. По свидетельству о рождении меня зо­вут Кожабергеном. Но потом кто-то из них — мама или бабушка — потерял вторую половину моего имени. Скорее всего, они обе, сговорившись, стали называть меня ко­ротко: Кожа. Теперь меня зовет так весь аул.

В школе у нас есть другой Кожа. Чтобы нас не пу­тать, ребята зовут меня Черный Кожа, а старшего сына Суттебая — Рыжий Кожа. А такой хитрец, как Жантас, коверкает имена нас обоих.

Что я буду делать с таким именем, когда стану взрос­лым? Я хочу стать писателем — это уже решено. К нам в школу из Алма-Аты приезжал писатель — высокий, кудря­вый, с красивым именем. Обо мне он сказал так:

— Какой подвижной мальчик!

Если бы он знал, как мне попадает за эту подвиж­ность от классного руководителя Майкановой!

Конечно, быть знаменитым писателем очень хорошо. Тогда уж никто не упрекнет бабушку, что ее внук Кожа плохо себя ведет. И хорошо бы еще иметь такое имя, как Мурат, Ербол или, скажем, Болат, Сабит.

Раз я надумал — значит, это будет так. Бабушка го­ворит, что я упрямый и страшно настойчивый. Она до сих пор помнит, как я прожег ее платок. Я был тогда совсем малышом. Мне нужны были лыжи. Бабушка ска­зала, что никаких лыж не будет, потому что я забияка и не слушаюсь ее. Я рассердился и сгоряча бросил бабуш­кин платок на раскаленную плиту. Платок прогорел, а бабушка положила меня ничком на пол и дала такую взбучку, что у нее заболели руки. Но я молчал и не пла­кал. Потом вырвался и убежал. Когда я стану писателем, я куплю бабушке отличный платок. Но об этом я пока ей не говорю.

...Несколько дней назад я закончил пятый класс. Сейчас каникулы, и я совершенно свободен. В самом деле, как хорошо летом! Можно спать сколько угодно, ходить на речку купаться, удить рыбу или поехать на джайляу.

Так размышляя, я дошел до реки. На крутом ее из­гибе есть небольшая песчаная коса. Сюда я прихожу каждый день. Тут даже лежит моя банка из-под червей.

Жаль, что я не взял с собой удочку. На закате иногда здорово клюет.

Солнце садится на том берегу в кустарники, и в воде глубоко-глубоко опрокинут золотой столб. Где-то в камы­шах беспокойно крякают утки, за поворотом слышны удары весел о лодку.

Я стою на берегу и смотрю, как струится вода. Она течет спокойно-спокойно.

Днем, я видел, сюда приходила купаться Жанар. Вы, должно быть, знаете эту девочку. Ее знают все. Прежде всего, это самая красивая девочка в нашей школе. У нее замечательный голос. Жанар отлично плавает, отлично поет, а как она танцует «Камажай»! С ней стоит дру­жить.

Почему-то мне всегда становится радостно, когда я думаю о Жанар. Мне даже приятно смотреть в ту сторо­ну аула, где стоит ее дом. Иногда у меня появляется же­лание сделать что-нибудь такое хорошее, чтобы люди го­ворили:

— Кожа — молодец! Кожа — герой!

И чтобы об этом обязательно знала Жанар.

Я подхожу к знакомому кусту боярышника, где обыч­но купается Жанар, и внимательно изучаю чистый, как стекло, песок. Может быть, она что-нибудь забыла здесь, я подберу и отнесу ей.

На песке следы чьих-то босых ног. Конечно, это сле­ды Жанар — маленькие и аккуратные. Я подхожу ближе и рассматриваю их. Потом я осторожно ставлю в эти следы ступни своих ног и так стою, не шелохнувшись. Песок теплый и нежный. Теперь я твердо знаю, что это следы Жанар. Медленно ступая по этим следам, я воз­вращаюсь домой. У входа в поселок следы исчезают, и мне опять становится скучно.

У нашей калитки по-прежнему стоит облезлый мото­цикл Каратая. Я не люблю эту, машину, как и ее хозяи­на. Со злостью я ударяю ногой по колесу и решительно иду в дом.

У порога меня встречает бабушка. Она перемешивает в кадке кумыс. Я хочу пройти мимо, но она останавливает меня за руку.

— Куда ты? Там человек. Садись здесь и покушай.

— Ну и что же, что человек, — отвечаю я сердито, — я домой иду...

Бабушка что-то ворчит мне вслед, но я ее не слушаю.

Каратай и мама, как обычно, сидят за столом у ок­на и о чем-то тихо разговаривают. При моем появлении они переглядываются и замолкают. Я им помешал — это видно по недовольному выражению лица Каратая. Маме тоже не понравилось мое вторжение — взгляд у нее на­суплен.

Каратай неестественно улыбается и говорит:

— Эй, Кожатай, где твой салям?

Мне часто говорили, что не приветствовать старшего или знакомого человека — признак невоспитанности; что­бы не огорчить маму, я с трудом выговариваю:

— Здравствуйте.

— Что это ты такой сердитый? — спрашивает мама. — Или опять с кем-нибудь не поладил?..

— Так просто, — отвечаю я нехотя и прохожу в угол, где стоит этажерка. Чтобы не маячить в комнате без де­ла, я начинаю бесцельно рыться в старых газетах и журналах, перебираю свои учебники. Что я ищу и что мне надо — я не знаю. Все мое внимание сейчас обраще­но на маму и Каратая.

— Весна нынче была дождливая, — как бы продол­жая беседу, говорит Каратай.

— Да, — отвечает мама.

— У нас в «Коминтерне» отличные виды на урожай.

— У нас тоже.

Голос у мамы какой-то виноватый. Я понимаю, что она любит меня, а не Каратая, и с ним беседует из веж­ливости. Ведь мама у меня — воспитанный человек. Она уже давно сказала Каратаю, что замуж не пойдет, а бу­дет ставить на ноги сына, т.е. меня. Но он никак не от­стает от мамы, и это начинает меня бесить.

Я молча роюсь в книгах, а Каратай продолжает что-то плести о видах на урожай, но я-то понимаю, о каких видах он ведет речь.

— Конечно, конечно, — механически подтверждает ма­ма, и в ее голосе я слышу совсем иные слова: «Эх, Кара­тай, не так просто провести моего сына. Он все уже понимает...»

Наступает пауза. Сидя на корточках у этажерки, я упорно продолжаю свое бессмысленное занятие. У Кара­тая лопается терпение, и он начинает что-то быстро шептать маме. Из этого шепота я разбираю только одно слово:

— Обижусь...

Нашел чем испугать! Пусть обижается. Нам с ма­мой безразлично, даже напротив. Мысленно я начинаю бранить Каратая и с нетерпением жду, когда он уйдет. А он ждет, когда я уйду.

Вдруг мама говорит каким-то твердым и одновремен­но ласковым голосом:

— Сынок, что ты там так долго ищешь?

Я даже немного опешил. Обычно она называет меня по имени, а это «сынок» прозвучало как-то особенно. Словно она упрекала меня: «Брось, мальчик, хитрить, когда хочешь подслушать разговор взрослых».

Мне стало стыдно. Схватив первый попавшийся под руки журнал, я шмыгнул из комнаты.

На этот раз Каратай задержался у нас недолго. Вско­ре он вышел из комнаты хмурым и, как я понял, сильно расстроенным. В другое время, уезжая от нас, он бодро прощался с бабушкой, трепал меня за волосы, шутил и предлагал покататься с ним на мотоцикле вокруг аула. А сейчас он посмотрел на меня из-под насупленных бро­вей и ничего не сказал. Сухо бросив бабушке «мамаша, до свиданья», он прошел к калитке.

Через минуту возле нашего дома затрещал мотоцикл, как будто кто-то начал частую пальбу из ружья. Потом треск стал удаляться — Каратай поехал. Я выбежал за калитку и со злорадством посмотрел ему вслед. Внут­ренне я торжествовал: мое взяло — мама спровадила Ка­ратая.

На следующий день мама уехала на джайляу. Она работает дояркой на молочнотоварной ферме.

В школе говорили, что скоро будет открыт межкол­хозный пионерский лагерь на побережье Акбулака. Я мечтал поехать туда и поэтому остался в ауле.

Я решил поиграть с ребятами в футбол и пошел в школу. Тут мне подвернулся хитрый Жантас. Он достал из кармана листок бумаги, прищурившись, помахал нм перед моим лицом.

— Черный Коже, знаешь, что это такое?

Я давно решил не разговаривать с ним, но сейчас мне хотелось узнать, что за бумага в руках у Жантаса и какое коварство он задумал против меня.

— Что это? — спросил я спокойно.

— Направление! — выпалил Жантас. — Мы едем в лагерь, а ты остаешься в ауле наводить дисциплину сре­ди собак, бегающих по улице...

Я вскипел, но сдержался.

— Кто тебе дал?

— Кто же дает? Апай Майканова. Но тебя в списке нет...

Майканова — наш классный руководитель. Она препо­дает родной язык. Я знал, что сейчас она находится в школе и помчался туда. Запыхавшись, вбежал в учитель­скую.

— Что случилось? Что случилось, Кадыров? — удив­ленно встретила меня Майканова.

— Апай, дайте и мне направление.

— Какое направление?

— Ехать в лагерь.

— Направление я тебе не дам, — холодно ответила Майканова, внимательно глядя на меня.

— Почему? — похолодел я.

Учительница встала и тоном, каким она обычно отчи­тывала меня в классе, проговорила:

— В лагерь поедут лучшие, дисциплинированные...

— Но ведь вы и Жантасу выдали.

— Да, выдала.

— Так неужели я хуже Жантаса?

Майканова сверкнула голубоватыми глазами:

— Как ты разговариваешь с классным руководите­лем?

— Не хотите давать — и не надо, — выпалил я и, по­вернувшись, вышел из учительской. Мне было обидно, что она считает ябеду Жантаса лучше меня. Вслед за мной из учительской вышла Майканова.

— Кадыров!

Я не остановился.

— Кадыров!

Продолжаю идти дальше. Майканова окликает меня еще несколько раз, и с каждым ее окриком я ускоряю шаг и, наконец, пускаюсь бегом.

Это правда, что всю зиму, как только разговор заходил о дисциплине, Майканова прежде всего называла меня. Кожа Кадыров всегда виноват. А сколько раз она водила меня к директору! Нет такого наказания, какое Майканова не применяла бы ко мне.

Хитрый Жантас — лучше меня!.. Когда это было? Я никогда не пользуюсь шпаргалками и не жду подсказок на уроках, как Жантас. Каждую свою хорошую отметку я заслужил честно.

Если я не приготовил урока, то сразу признаюсь в этом и не выкручиваюсь, не придумываю разные причи­ны, как это делает Жантас. Он просто скверный чело­век — укусит и жало спрячет. К тому же у меня нет отца-завхоза, как у Жантаса, который во всем услуживает учителям.

В гневе я обвинял своего недоброжелателя во всех смертных грехах. На спортплощадке мы снова сталкива­емся с Жантасом.

— Ну, что, получил направление? — ехидно спросил он.

— Получил, — ответил я.

— Покажи!

— Вот! — и я больно щелкнул его по носу. Он за­вопил, а я пошел, дальше.

Через два дня группа наших ребят выехала в пионер­ский лагерь. Остальных увезли на грузовике в поле, что­бы помочь овощной бригаде прополоть огород. Я был сер­дит на всех и никуда не поехал.

Дома я и бабушка. Я слоняюсь по аулу, а бабушка целыми днями занята по хозяйству. Встает раньше меня и доит двух коров, потом пропускает молоко через сепа­ратор, ставит кислое молоко, готовит катык [1], взбивает масло, лепит кизяк, готовит обед. Короче говоря, весь дом держится на ее плечах. Но все это женская работа, мужчине здесь делать нечего, и я скучаю.

Я не нахожу себе места даже на речке. Мне не хочет­ся ни купаться, ни удить рыбу.

«Вот возьму и уеду на джайляу», — приходит мне в голову мысль.

В самом деле, это замечательная мысль — поехать на джайляу. Оно находится в урочище Шалкоде, если ехать туда верхом, напрямик через гору, то это всего полдня пути.

Но тут я снова становлюсь в тупик: хорошо, я поеду на джайляу, но где я возьму лошадь?

В самом деле: где взять лошадь? Просить у бригади­ра — не даст. Скажет: «Зачем тебе, для баловства?»

Подложив руки под голову, я лежу на берегу реки, смотрю в ослепительно-синее небо и мучительно думаю, как мне быть?..

Перед моими глазами проходят лошади, лошади, ло­шади. Самых разных мастей. И вдруг словно мне кто-то шепнул на ухо: «Выход очень прост». Лошади, лошади, лошади... Я знаю, где это. Я бегу домой и бросаюсь в постель. «Ложись, дорогой Кожа, — говорю я сам себе, — отдохни до темноты, а когда наступит ночь, ты отпра­вишься в интересное путешествие».

Во время ужина я говорю бабушке:

— Сегодня я еду на джайляу.

— Как на джайляу? — пугается она. — На ночь глядя?

— По холодку лучше, — солидно поясняю я, — днем — слишком жарко...

— А где ты возьмешь лошадь? — настороженно спра­шивает бабушка.

— Будет и лошадь, — самоуверенно заявляю я.

Бабушка в тревоге смотрит на меня и сокрушенно ка­чает головой:

— Горе мне с тобой!.. Опять что-то надумал...

— Ничего страшного, — стараюсь утешить ее, — я по­еду с ребятами, приехавшими оттуда...

Бабушка меня любит, поэтому не возражает и дает мне наставления:

— Будь осторожным, Кожа... Не столкнись с каким-нибудь несчастьем. И без того в ауле о тебе говорят пло­хо, как будто ты растоптал их посевы. Никто, кроме меня, не выдержит твоего озорства. У меня уже голова побеле­ла в думах о тебе и сердце изболелось. Не бери чужого, не задевай никого.

Это самое она мне уже твердила тысячу раз, тысячу раз я забывал ее наставления и поступал по-своему.

Я спокойно выслушал ее до конца, заверил, что все будет так, как она говорит, и вышел из-за стола.

Итак, я еду на джайляу. Хорошо бы взять с собой Жанар. Она, конечно, ездит верхом не так хорошо, как я, и ей потребуется моя помощь. Тем лучше. Жанар пой­мет и оценит, какой я храбрый джигит, что я в тысячу раз лучше этого хитреца Жантаса. Я воображаю, как глубо­кой ночью мы проезжаем узенькой тропинкой среди скал и где-то далеко воют шакалы. Жанар немного страшно, но она чувствует, что я рядом, и успокаивается.

На джайляу! Это слово поет в моем сердце.

Когда темнеет, я выхожу из дому и достаю припря­танные в сарае уздечки. Беру их так, чтобы они не гремели и, пригибаясь, бегу вдоль улицы в сторону реки.

Люди нашего аула своих верховых коней на ночь вы­пускают к реке. Поймаю двух лучших скакунов и заеду за Жанар. Она, конечно, очень удивится, увидев у себя под окнами всадника с двумя лошадьми: «Кожа, это ты? — спросит Жанар». «Да, — отвечу я, — вот иноходец, садись. Мы едем на джайляу». «А как же бабушка? — колеблется Жанар». «Пусть она идет к моей бабушке, им будет веселее».

Жанар решительная: она выпрыгивает из окна, садит­ся верхом на вторую лошадь, — и под покровом ночи мы трогаемся в путь.