Читаем Человек-Всё онлайн бесплатно

Моль пьёт слёзы спящих птиц. Птицы все как одна большие, туго, под завязку набитые песнями. Моль маленькая, шероховатая и мягкая на глаз. Слезы не большие и не маленькие, десятеричные, наподобие немелких дробей, а если попробовать их на вкус, то сразу произнесёшь слово «детство». Но произнесёшь и сразу подумаешь: ну произнес, и что дальше? Что с этим «детством» делать?

Как что? Детство, скажем, можно превратить в укрытие на случай разочарования во всех и вся, каковое случается в наше время всё чаще и чаще, так часто, что больше и не уследишь за частотой, знай только успевай разочаровываться. Вот и я, только разгуляв повествование, разочаровался в нём, о чём, как честный человек, должен признаться читателю, чтобы не отнимать у него время, питая иллюзиями, и закончить эту неначавшуюся повесть, благо читатель пока не успел ни полюбить её, ни уж тем более понять.

До свидания, читатель! Приятного тебе странствия по другим морям-океанам русской нашей, обильной словесности!¹

Нашли меня всё-таки? Тогда уж не обессудьте, что буду говорить шёпотом. Шёпот не мешает пониманию, если при этом смотришь прямо в глаза, вычленяя взглядом самую суть сообщаемого. Или можно не вычленять суть взглядом, но при этом смотреть на вас как бы побуждая к тяжёлым физическим упражнениям: тогда расхристанная, бездомная кровь приливает к звенящей от пустоты голове, сортируется по ящичкам, организуется, обретает дом, а с домом – и дисциплину, становится ручной, дрессированной и уже не такой уязвимой, прибавляя таким образом понимания и голове, и прочим частям тела. Можно и так. А можно смотреть на вас как на ежа, укрывшегося было в прелой норке, но внезапно обнаруженного и поставленного под прямой, холодный, мучительно-белый свет софитов. Это действует. Или как на латифундию, отданную в правление строгого, но слепого принца, которого нужно прилюдно высечь. Словом, есть много с трудом описуемых, но действенных способов донести до вас мою историю, которую иначе как шёпотом и не расскажешь. И вот я уже говорю этим самым шёпотом, свистящим наподобие русской вьюги, которая, в свою очередь, исчезает в небе цвета мёрзлого угля наподобие симпатических чернил; исчезает без оглядки, чтобы, исчезнув, стать божественной. Вот уже произношу этим самым свистящим в мире шёпотом первые слова, или даже меньше, чем слова, всего лишь малую толику слов – «ГХС!» – и исчезаю, уподобившись вьюге, симпатическим чернилам, пузырю на воде и всему легкорастворимому & летучему. Так что дальше я продолжаю свой рассказ уже будучи невидимым, отчего рассказ, конечно же, не теряет, но приобретает чёткости, поскольку пронзительный, ледяной шёпот, доносящийся из ниоткуда, словно от Бога или из-под земли, словно произносимый не тёплыми, почти конскими человеческими губами, но скомканной бумагой, проникает глубже, вспахивает тщательнее, расслаивает тоньше – словом, такой вот шёпот из ниоткуда способен творчески переформатировать вас в мистический mp3 и закачать в какой-нибудь тинистый, волглый плеер, собранный под крыльцом да на пригорочке, откуда дух ещё тот проплывает: дух, всеми движениями подражающий тлетворному, большому, кислому рвотному кораблю.

ГХС, произношу я, Главное – Хорошо Спрятаться, и это залог моей невидимости, но не залог того, что Курсор промахнётся.

* * *

Итак, вечер. Ну что может из себя представлять вечер? Он может представлять из себя неопределённый, влажный шум, который одинаково подходит удалённому, как бы подвисшему над землёй морю и передвижному, всеведущему шёпоту, уколдовывающему мир до состояния равнонаселённой аэросферы; кроме того, вечер может представлять из себя клокотание неровной цветности, целиком состоящей из тех серо-сиреневых полароидных оттенков, которые в литературе иного рода склонны называть колдовскими; к вечеру может также прилагаться трупного цвета, весь какой-то пережжённый город, до того жалкий, что к нему хочется обратиться на вы (ведь негоже с мёртвыми быть запанибрата). Вот в такое приблизительно тёмное время суток, хрупко сочетавшее в себе актуальную бесконечность и нефтяную маслянистость, я шёл в неизвестном направлении приземлённой чугунной походкой, слишком близкий к земле, чтобы вполне казаться человеком, слишком высокий, чтобы быть принятым за проворного хищника, прямо в почву ныряющего, прямо из почвы выныривающего.

Не всему на свете есть объяснение (и это, увы, не вызывает у нас радостный щелчок нервов, вследствие того что пошляки, к коим легко могу быть причислен и я, ненавидят банальности), однако объяснение моей походке, не только тяжёлой, но и лёгкой, несомненно было. Это объяснение, будучи запечатлённым на белом листе аккуратным типографским шрифтом, прозвучало бы так просто, что у человека неискушённого, ищущего либо удручённого литературой могло вызвать негодование, по форме напоминающее зевоту, а потому я напишу искомое слово с надлежащими прикрасами, так, чтобы ни у кого не осталось ни полсомнения в серьёзности моих тогдашних намерений; итак, походка моя объяснялась тем, что за пазухой у меня, на специальной петельке, пришивая которую я исколол все пальцы (вру, вру, не все, а несколько, но это неважно, важно, что они саднят, как надкушенные), висел

Вот такой топор и висел, то ли на специальной петельке, то ли на листе бумаги – не простой, а с красочной точкой после себя, не оставляющей сомнений в его, топора, намерениях. Да и правду сказать, что бы это был за топор, если бы он требовал после себя запятую? Как вообще можно называться топором, если после твоего имени не стоит точка? Резоннее тогда зваться плёткой, батогами или, на худой конец, шпицрутенами. По чести говоря, и здесь меня подводит стеснительность вкупе с врождённым чувством гармонии, которые, собственно, понудили привесить к моей запазухе сие смертоносное орудие, и здесь я опасаюсь правды, выглядящей слишком негармонично, ибо правда заключалась бы в том, что точка после топора по всем законам онтической² иерархии должна быть несравненно крупнее, размером если не с надвигающуюся на этот мир суровую галактику, всю в небесно-фиалковых молниях, как бы в электрическом костюме пантократора, то, по крайней мере, с недреманное око инквизитора, зорко выглядывающего грех и зорко этот грех карающего. Словом, я снова смалодушничал, не поставив после топора вот такую

честную точку.

Вновь выиграл топор, а точка почти проиграла. Топор вообще довольно часто выигрывает.

Итак, шёл я ровно, гладко, не выкидывая коленцев, не взбрыкивая и не оставляя внутри своей походки ни малейшего шанса артистизму, который, право, смотрелся бы неуместно на фоне однояйцевых новостроек, чьи размеры никак не могли ввести в заблуждение насчет их родословной, ведущейся от казармы и конструктора «Лего». Только войдя в крупную, всю какую-то пухлую и ворсистую тень от новостроек, будто умножавшую ночь на два и тем делающую её в два раза более похожей на могилу, я сразу почувствовал мелкий и дрожащий холодок в голове, который образовался оттого, что сверху из головы была вынута чрезвычайно полезная для личной безопасности заглушка. Кем же она была вынута, возможно, спросили бы вы, если бы вас хоть кто-нибудь спрашивал? Не кем, а чем, поправил бы я вас, если бы счёл нужным ответить. Пустырями, которые ой какие большие специалисты по изъятию всех и всяческих заглушек безопасности. Откель пустыри-то? С каких таких безблагодатных небес вдруг свалились они на мою голову, если вот только что вокруг да около возвышали свои могильные громады новостройки, которые ведь не могли же за столь краткое, я бы сказал – анекдотически краткое, время стать Einstürzende? Не тем смотрите, уважаемые, не тем и не там, поскольку новостройки – они лишь с одной стороны новостройки, а с другой – те же пустыри, поставленные, не при дамах будь сказано, раком. Те же босяцкие ухватки. Те же продувные, сквознячные привычки. То же подслеповатое приглядывание к чужакам, которое вдруг да обернётся стойким ощущением того, что всё вокруг, включая сам воздух, аплодирующий себе развешанными на балконах простынями, смотрит на тебя искоса, то есть приглядывается к тебе по-пустыриному.

И всё бы ладно – приглядывайся как угодно, ветром и сквозняком ощупывай лицо (я же понимаю, ты слеп, пустырь) – только зачем выпускать навстречу странникам, бредущим через тебя, этих самых? Це ж просто нэвозможно, говорю я пустырю, притворяясь иностранцем, думая, что с иностранца меньше здесь спроса, что иностранца пощадят скорее, чем соплеменника, но, конечно, шиш с маслом, или, если угодно, дуля з олiей, этим прозрачным маскхалатом никого не обманешь, потому как если уж пустырь зачем-то отрыгнул этих самых из недр своих, то они дойдут до логического предела, верные пустырному слову и делу. Но пока что эти самые идут ко мне одинаковыми вихляющими походками хищников, у которых немного ослаблены шурупы в суставах, а в полых костях – повышенная турбулентность, идут тревожными опасными походками, словно бы готовые в любой момент перейти на бег или танец, гордые своими походками, как будто модными ремнями.

– Привет, как сам-то? – тускло спрашивает один из них, пока прочие буднично так, по-армейски, заходят с разных сторон, точно заступая на дежурство.

– Ничего, спасибо, – отвечаю я нараспев, чувствуя, как сквознячок в моей голове сгущается в туман, туман сгущается в облако, облако – в тучку, тучка – в грозовую тучу, а последняя застывает коллодием наказания Божия, готовым излиться пеплом и лавой. – Вот кран наконец починили. Устал в ЖЭК звонить. А тут вдруг сами приходят и чинят. Прямо удивительно.

Ненамного его хватило. Он начал нервно приплясывать, в мановение ока изрядно окостенев суставами, профессионально полусогнув локти и плотно согнув пальцы, так, чтобы получился смертоносный кулак, он задышал как загнанный и с такой злостью, что из этого злого дыхания, будь оно без остатка собрано в специальную баночку, легко могла сконденсироваться маленькая (но вонючая) какашка, он сказал уже не тусклым, а каким-то скрипучим голосом, который, казалось, с необыкновенным трудом, как штопор, ввинчивался в пространство из прокуренной глотки:

– Ты чё понты кидаешь, фуфел?

– Ну вы же сами поинтересовались, как у меня дела, – неискренним тоном неискренне удивился я, поскольку всё равно уже всё стало понятно, поскольку тема этих самых оказалась закрыта, ещё не начавшись, а также потому, что я на тот момент стал не вполне человеком, а, скорее, сколопендрой, ибо человеком с этими самыми быть нельзя, они от этого сходят с ума и ломаются.

А какой спрос со сколопендры? Она быстро, не успел этот самый закипеть по-настоящему, выхватила из-за пазухи топор и сухо, без эмоций, чиркнула его по жилистому предплечью, не всерьёз, но с нажимом, чтобы зарубка получилась внятная, приснопамятная, с тенденцией к моральному очищению зарубаемого. Единственная эмоция, которую позволила себе сколопендра, – это удовольствие от услышанного. А услышанное – это вовсе не то, о чём мог бы подумать некий чересчур кровожадный слушатель; услышанное было вовсе не криком этого самого, который при других обстоятельствах, возможно, и удостоился бы похвал в самой что ни на есть превосходной степени, ибо невозможно даже представить себе, чтобы то же горло, лениво выскрипывающее, вышёптывающее и выблёвывающее свои свинцовые тусклости капризным голосом жареного крокодила, вдруг взорвалось настоящим, качественным на все сто поросячьим ультразвуком, от которого в первый момент радостно заложило уши; так вот, не оттого получила сколопендра свое скромное удовольствие, а от гораздо более тихого звука, похожего на звук смачного поцелуя, который произвел топор, вошедший в собачью плоть, звука, свидетельствующего о превосходных деловых качествах топора, его твёрдой жизненной позиции и, следовательно, о моём удачном выборе контракта с ним и именно с ним. И пока остальные эти самые доставали из широких штанин кастеты, катеты и гипотенузы, чтобы измерить меня по всем правилам колюще-режущей геометрии, сколопендра вновь стала человеком и произнесла так быстро, что вся геометрия так и осталась у пифагоров:

– ГХС!

Ну и усё, храшдане. Ищите-свищите меня, а кто плохо свистел, тот будет пересвистывать – соловушкой, канарейкой, милицейским свистком да паровозным гудком. Вы бегайте взволнованно, туда-сюда; всплёскивайте руками, как женщины в состоянии фарс-мажора, гулкими голосами переговаривайтесь, произносите матерное слово «б~» так, что эхо разнесёт его многократно меж вертикальных пустырей, как недобросовестный молочник разносит прокисшее молоко, как ветер носит то, что лает собака, а я буду на вас посматривать сверху, с лестничной площадки четвёртого этажа, из окна, выходящего на пустырь, из окна-окошечка, настолько прокопчённого пылью большого города, что эти самые кажутся не этими самыми, а силуэтами ангелов, подобранных по принципу схожести с людьми, а их голоса – они уже сквозь эту гарь окна столь просторного размера так смахивают на коллекцию огромных чёрных квадратов, что совершенно пох, чего же они там, собственно, лопочут по поводу внезапного исчезновения вот только что стоявшего перед ними лоха чурбана б~ какого-то мы его щас за~шим чмо с~ куда он с~ ты не видел.