Читаем Человек с Марса онлайн бесплатно
© P. Schuyler Miller — «The Man From Mars», 1931
Конечно, цирк — не самое разумное место для поиска марсианина, особенно такое маленькое шоу с одним слоном, как «Музей искусств, чудес и талантов профессора фон Темпски». И всё же на поле сернисто-жёлтого цвета огромными багровыми буквами было написано: «ЧЕЛОВЕК С МАРСА (пятьдесят центов)». Движимый обычным любопытством, я остановился, чтобы взглянуть ещё раз. Марсианин имеет репутацию довольно редкого зрелища, по крайней мере, в Канзасе.
Шоу проходило на ярмарочной территории к югу от городской черты — один потрёпанный шатёр, небольшой зверинец, двойная вереница потрёпанных погодой фургонов и аттракционов и, чудо из чудес, дворец «ЧЕЛОВЕКА С МАРСА». Я, например, никогда не видел ничего подобного в цирке такого или любого другого размер. Во-первых, он поражал воображение.
Он был более основательным, чем другие аттракционы на трассе, а также более крупным — построен с достаточной прочностью на чём-то вроде пола на колёсах или шасси — буквально роскошным по сравнению со своими безвкусными соседями. Стиль был модернистским — даже футуристическим — и красочным, каким и должен быть такой аттракцион, но окрашенным со вкусом и благоразумием в мягкие, хорошо сочетающиеся тона, которые создавали эффект, не похожий ни на что земное, что я знал.
Над дверью висела картина с изображением Марса, поразительно выполненная с научной точки зрения, на которой серо-зелёный цвет Большого Сырта переходил в розовато-лососёвую окраску огромного диска, а южная ледяная шапка слабо поблёскивала на вершине. По всему его лику проходили тонкие линии — «каналы» Скиапарелли, «каналы» Лоуэлла — больше, чем я видел на любой опубликованной схеме. Привлечённый его несоответствием окружающей обстановке, я шагнул ближе, но был грубо возвращён к реальности хриплым тявканьем зазывалы.
— Это, безусловно, самое потрясающее зрелище, известное человечеству! Не имеющее себе равных в современной науке! Дамы и господа — живой, дышащий, говорящий человек с планеты Марс! Выходец из другого мира! Изгнанный принц другой расы, затерянный в бескрайнем море космоса, привлечённый таинственными силами в наш маленький мирок и убеждённый развлекать разумных граждан этого великого государства и нации примерами из жизни и чудесами другого мира! Дамы и господа, это событие, которое никто не должен пропустить — зрелище столетия, не имеющее себе равных в истории могущественной Вселенной, и всё это за небольшую плату в пятьдесят центов, четыре монеты, половину доллара! Приходите по одному, приходите все! Это выдающееся зрелище начнётся всего через десять минут! Осталось всего десять минут до начала грандиозного представления, леди и джентльмены, и помните — всего пятьдесят центов, половина доллара! Прямо сюда, на грандиозное представление!
За стойкой зазывалы и билетной кассой находился большой брезентовый навес, на котором были написаны имена, «известные в мире науки», как гласила рекламная надпись, подчёркивающая величие и научную ценность «человека с Марса». Большинство из них были буквально увешаны научными степенями, по крайней мере, пятьдесят процентов которых не имели отношения к земному образованию. Возможно, они были из марсианских университетов. Я заметил немало таких, которые украшали последние страницы дешёвых журналов — рекламировали шарлатанские лекарства, приворотные зелья и тому подобное. Но внизу, в нижнем углу, словно съёжившись под массой надписей «мудрость» над ним, стояло имя, которое заставило меня резко вздрогнуть — Харви Хендерсон, бакалавр наук. Я выложил свои четыре монеты, схватил билет и протиснулся сквозь толпу зевак-фермеров в палатку.
Народу там было немного — около дюжины самых серьёзных или самых глупых — и я мог свободно оглядеться по сторонам. Внутреннее убранство заведения ни в коей мере не противоречило внешнему виду.
Здесь тоже всё было ярким, но спокойным, витиеватым, но разумным, и здесь налёт научного авторитета был ещё более очевиден.
Было множество замечательных картин с изображением планет, в том числе и нашей собственной, диапозитивы со странными, чудовищными машинами, тускло подсвеченными сзади, надписи неизвестным шрифтом — и повсюду игра оттенков и насыщенных красок, растушёванных и смешанных, что делало это место достойным галереи современного искусства. Шатёр был овальный, и посередине его был натянут плотный занавес, перед которым были установлены грубые дощатые сиденья. Толпа всё ещё заполняла зал и с умным видом разглядывала декорации, и мне удалось занять довольно удобное место прямо перед низкой сценой.
Постепенно зал заполнился, и теперь было заметно, что за занавесом происходит какое-то лёгкое шевеление. Долго ждать не пришлось. Скоро кто-то или что-то должно было выйти из-за занавеса и предстать перед зрителями в качестве человека с Марса. Имя Харви Хендерсона убедило меня в этом. Через несколько минут а то и секунд я увижу его — «зрелище столетия» — человека с Марса.
Огни ослабели и погасли. Шёпот в зале стих. Теперь за занавесом играла тихая музыка — нежная и насыщенная обертонами, похожая на терменвокс, который я однажды слышал — музыка электронов. И вот занавес разделился и мягко раздвинулся в стороны.
В центре сцены на возвышении стояло большое позолоченное кресло. Над ним висела сфера голубого света, рядом с ней стоял стол со стеклянными и металлическими приборами странной формы — катодными лампами, шарами Теслы и тому подобным, многие из которых были мне незнакомы. А на самом троне, сгорбившись в его позолоченных глубинах, сидел человек с Марса.
При виде него меня охватило что-то вроде острого разочарования — сожаление, вызванное, я полагаю, фантазиями научной фантастики, странными рассказами о правителях-монстрах. Потому что этот марсианин был таким осязаемым, таким трогательно человечным. Он был так похож на того, кого предсказывала логика и презирало воображение, на марсианина из масс, созданного для простых людей: худощавое тело с огромной грудью, обтянутое тускло-красными одеждами, тонкие ноги и руки с костлявыми выступающими суставами, большие изящные кисти и маленькие ступни, огромная голова. Но при беглом взгляде на него эта великолепная голова привлекла всеобщее внимание. Она была в полтора раза больше наших собственных, гладкий розовый купол возвышался над выпуклым лбом и крошечным морщинистым личиком. Уши были большими и оттопыренными. Лицо и кожа головы были безволосыми, а морщины походили на овраги выветренной дюны. Под слегка крючковатым носом были сжаты маленькие полные губы, а над ними, глубоко запавшие под массивными безволосыми бровями, располагались глаза!
Эти глаза! Я никогда не забуду то первое впечатление от двух заточённых душ, смотрящих с застывшей маски, с лица давно умершего человека. Контраст был настолько огромен, что аж перехватывало дыхание. Общий эффект был нелепым и уродливым, но в этих двух огромных глазах была вся красота другого мира — живая, трепещущая, нестареющая красота, с какой-то глубокой мудростью и проницательностью, которая, казалось, смотрела сквозь вас и за пределы вас — за пределы самого мира. В тот момент я понял, что это, вне всякого сомнения, марсианин.
Но вот представление началось. Тихо, без помощи или вмешательства зазывалы, который расположился в задней части шатра, так же внимательно наблюдая за представлением, как и мы. Длинные, заострённые пальцы танцевали по клавиатуре, прикреплённой к подлокотнику кресла, наигрывая странную механическую мелодию из негромких приглушённых щелчков. Откуда-то из-за угла выехала низкая тележка на резиновом ходу с инструментом, в котором я узнал разновидность обычного терменвокса. Из его динамика доносилась тихая музыка. Потом появилась вторая тележка с большим стеклянным резервуаром с бесцветной жидкостью, видимо, водой, потому что в нём плавали золотые рыбки.
И теперь руки принялись исполнять колдовской танец на клавишах из слоновой кости, ударяя по ним быстрее, чем мог уследить глаз, туда-сюда, сплетая узор волшебства и чуда. Инструменты рядом с троном, словно на крыльях, взмыли в воздух, устремились вперёд, сгруппировавшись над авансценой. Пауза, и затем группа из трёх высоковольтных газоразрядных трубок — неоновой, ртутной и ещё одной, которую я не знаю — засияла яркими, пульсирующими красками, выходящими далеко за рамки любого земного искусства. Вытянутая в тонкий стебель катодная трубка вырвалась вперёд, на мгновение зависла, а затем начала странно светиться, ионизируя воздух своими стремительными лучами. Маленькая полусфера из какого-то тёмного минерала промелькнула перед окошком трубки на пути лучей.
Она мгновенно вспыхнула голубым пламенем, ярким, ослепительным, сверкающим танцующими оранжево-красными искрами — и всё же те из нас, кто сидел, ослеплённый, на расстоянии вытянутой руки от неё, не почувствовали исходящего от полусферы жара, только странное пощипывающее ощущение, которое говорило о больших скрытых электрических силах, заключённых в атмосфере. Более того, луч погас, как и разрядные трубки, но холодное голубое пламя горело само по себе, не ослабевая, описывая медленные, маленькие круги над нашими головами, пока не скрылось из виду под аккомпанемент ударов клавиш.
И тут произошло величайшее чудо всей программы. Появился второй аквариум, с рыбками, как и первый. Выплыли шары Теслы, десятидюймовые сферы из латуни, расположенные примерно в десяти футах друг от друга, и между ними заиграли бесшумные молнии, кружево бледного электрического пламени, которое танцевало без обычного потрескивания высоковольтной искры. И пламя запело — тихая, странная музыка, похожая на тихую мелодию терменвокса, вода в двух резервуарах-близнецах начала подниматься, отходить от стенок, образовывать округлый конус, который медленно удлинялся, пока с лёгким вздохом не оторвался от стекла, оставляя рыбок парить примерно в шести дюймах от дна аквариума. И вот конусы, или веретёна, превратились в две водяные сферы, свободно парящие над нами и медленно раскачивающиеся друг возле друга в ритме пламенной песни. Они раскачивались всё ближе и ближе друг к другу, а затем встретились и слились в единый огромный водный шар диаметром в дюжину футов, который плавал без опоры над нашими запрокинутыми лицами.
Возможно, игра цвета и тихая музыка загипнотизировали нас. Возможно, гигантский глобус был сделан из тонкого стекла и подвешен на невидимых проводах. Возможно, многое. Я рассказываю только о том, что видел.
Сфера стала непрозрачной, молочного цвета, и вот уже на её поверхности проступили смутные формы и рисунки — знакомые формы. Это была карта Земли, которая висела перед нами, медленно вращаясь, раскрашенная ярким сиянием полярных льдов, синевой морей, зеленью и розовым цветом лесов и пустынь, испещрённая плывущими облаками, горными хребтами, нанизанными, как жемчужины, на поверхность Земли — нашей Земли, видимой извне, из открытого космоса!
Она исчезла так же быстро, как и появилась, и на её месте возник новый мир — розово-красный, с белыми вкраплениями и узором тонких зелёных линий по всей поверхности, переходящих от красного цвета пустынь к прохладной зелени растительности, от южных льдов к северным снегам, повсюду, изгибаясь большими дугами по всей планете — планете Марс. Здесь не было ни облаков, ни синевы и блеска морей, но были другие, более медленные изменения, ускоряемые волшебством мысли — смена времён года на поверхности планеты.
Зелёное сияние весны медленно стекало с южного полюса, продвигаясь по тонкой сети «каналов», освежая серые тона Сырта, вниз к экватору и снова вверх к северному полюсу, затем обратно и снова вперёд — поток воды и жизни в другом мире. Затем всё исчезло, и сфера ярко засияла.
Теперь уже глубоко внутри неё возникали видения — красные пески и истёртые временем обломки красного камня, проносящиеся в её неподвижных глубинах, уступая место горным валам из прозрачного голубого льда, длинным ровным равнинам, поросшим жёстким, пушистым зелёным мхом, узким расщелинам и каньонам, врезающимся в сердце планеты, обрамлённым густым зелёным мхом.
И на мгновение мы заглянули в одну из этих огромных расселин на плато, обнаружив, что это ряд крутых коротких террас, уходящих всё ниже и ниже в тускло-голубую мглу, покрытых редкой растительностью и теснящимися рядами странных приземистых каменных хижин, плоских и угловатых, с овальными отверстиями в стенах. Мимо нас быстро пролетали терраса за террасой, стены утёса приближались, голубая дымка сгущалась, пока не появился слабый проблеск приближающегося дна пропасти, и лабиринт из камня и металла, возвышающийся на дне долины — один проблеск, не больше, потому что стены вдруг устремились вниз, пустынные просторы быстро проплывали под нами, и Марс проплыл в одиночестве, исчезая в чёрном космосе — Марс, затем серебро Земли, затем тьма. Занавес опустился, зажёгся свет, и мы в молчаливом изумлении направились к выходу.
Когда я повернулся, чтобы уйти, чья-то рука легла мне на плечо, и хриплый голос зазывалы раздался у меня над ухом.
— Эй, он хочет видеть вас внутри — парень, который там всем заправляет. Вернитесь туда, к шестиногому телёнку. Он будет ждать. И скажем так, может, поговорит с вами немного, а?
Удивлённый, я вернулся к шестиногому телёнку — к пологу в задней части шатра и распахнул его. Я оказался за сценой, передо мной был трон и все остальные принадлежности, а марсианин устало развалился на своём не слишком комфортабельном позолоченном сиденье. Над ним склонился человек — настоящий человек. Услышав звон колокольчика, закреплённого на пологе шатра, он развернулся и двинулся мне навстречу, улыбка на его лице стала ещё шире — это был Харви Хендерсон!
— Ну что, старый хрыч, как тебе понравилось шоу? — усмехнулся он. — Довольно сложный фокус-покус, не так ли?
— Блин, Харви, это грандиозно! — ахнул я. — Это больше, чем всё, о чём я когда-либо мечтал. Неудивительно, что они берут по пятьдесят центов, и им это сходит с рук!
— Да, это действительно отличное шоу. Но лучше бы я никогда не видел этого — и его самого. Так не может продолжаться, Хэнк, и я боюсь, что наш союз распадётся очень скоро. Ему всё это надоело, и не мне его винить!
— Ему? О, ты имеешь в виду марсианина — человека с Марса.
