Читаем Человек с клеймом онлайн бесплатно
Роберт Гэлбрейт
18 +
2025
В этом тексте могут встречаться упоминания организаций, признанных экстремистскими, нежелательными и запрещенных на территории Российской Федерации.
Шону и Надин Харрис, которые
вернули мне то,
что я считала потерянным
Стеклоочистители «БМВ» работали во всю мощь c тех пор, как машина пересекла границы графства Кент. Их лязг и скрежет усыпляли и без того усталого Корморана Страйка, когда он смотрел сквозь ливень, превративший пустынную дорогу впереди в поблескивающую ленту.
Вскоре после того, как он накануне вечером сел в купе поезда из Корнуолла в Лондон, бойфренд его напарницы по детективному агентству, которого Страйк всегда называл про себя Райан-ЧёртовМёрфи, позвонил и сказал, что у Робин высокая температура и боль в горле, и поэтому она не сможет сопровождать Страйка во время сегодняшнего визита к новому потенциальному клиенту.
У Страйка вызвал раздражение этот звонок, и мысль, что оно необоснованное ― ведь Робин взяла больничный впервые за шесть лет, и при температуре 40°C и фарингите, было вполне с ее стороны разумно попросить своего парня позвонить от ее имени ― скорее усугубляла, чем смягчала его мрачное настроение. Он рассчитывал, что Робин отвезет его в Кент на своем стареньком «лендровере», и перспектива провести несколько часов в ее компании была единственным аргументом в пользу этой встречи. Профессиональное отношение к работе и мазохизм помешали ему отменить поездку, поэтому, быстро приняв душ и переодевшись в своей квартире в мансарде на Денмарк-стрит, он отправился в деревню Темпл-Юэлл в графстве Кент.
Ему пришлось самому вести машину: это не только вызывало тягостные мысли, но и причиняло физическую боль. В подколенном сухожилии ноги, на которой вместо голени и ступни был протез, чувствовались напряжение и пульсация, потому что во время недавнего визита в Корнуолл Страйку пришлось потаскать тяжести.
Десятью днями ранее он помчался в Труро[1], потому что его пожилой дядя перенес второй инсульт. Сестра Страйка, Люси, помогала Теду упаковать вещи для предстоящего переезда в дом престарелых в Лондоне, когда, как она выразилась, «его лицо стало странным, и он не смог мне ответить». Через двенадцать часов после того, как Страйк прибыл в больницу, Тед умер, держа за руки племянника и племянницу.
Затем Страйк и Люси отправились в Сент-Моз в дом своего дяди, который остался им обоим в наследство, чтобы организовать и провести похороны, а также разобраться с вещами в доме. Как и следовало ожидать, Люси пришла в ужас от предложения брата нанять профессионалов, чтобы освободить помещение, как только они с сестрой заберут себе кое-какие вещи на память. Она не могла смириться с мыслью, что незнакомые люди могут прикоснуться к этим предметам. Старая посуда «Тапервер», которую когда-то использовали для пикников на пляже, поношенные брюки, которые дядя надевал, работая в саду, бережно хранимая их покойной тетей банка с запасными пуговицами, какие-то из них были срезаны с платьев, давно проданных на барахолках. Чувствуя себя виноватым за то, что Люси пришлось в одиночку справляться с окончательным помутнением рассудка Теда, Страйк уступил ее пожеланиям, оставшись в Сент-Мозе, чтобы переносить из дома коробки, которые практически все без исключения были надписаны «Люси», во взятый напрокат фургон, выбрасывать мусор в арендованный контейнер и делать периодически перерывы, угощая чаем и утешая сестру, сидевшую с красными от пыли и слез глазами.
Люси считала, что стресс из-за предстоящего переезда Теда в дом престарелых стал для него последним ударом, и Страйку пришлось заставлять себя проявлять терпение из-за ее повторяющихся приступов самобичевания. Он делал все возможное, чтобы не вестись на ее раздражительность и плохое настроение, не огрызаться и не злиться, объясняя, что, если он не берет много вещей, связанных с самым спокойным периодом его детства, это не означает, что он меньше нее страдает, от ухода человека, который был для него единственным настоящим образом отца. Страйк взял себе из вещей Теда только красный берет королевской военной полиции, его поношенную рыбацкую шляпу, старую дубинку, с помощью которой можно было оглушить рыбу, все еще борющуюся за жизнь, и стопку выцветших фотографий. Эти вещи теперь лежали в обувной коробке в дорожной сумке, который Страйк еще не успел распаковать.
Проезжая милю за милей, в одиночку, в компании эмоционального выгорания последних десяти дней и боли в подколенном сухожилии, Страйк ощущал, как растет неприязнь к потенциальному клиенту, с которым должен был встретиться сегодня. У Десимы Маллинс была манера говорить, присущая многим богатым обиженным женам, которые приходили в его детективное агентство в надежде доказать неверность или преступные замыслы своих мужей, чтобы добиться лучших условий для развода. Судя по их единственному на сегодняшний день телефонному разговору, она была склонна драматизировать ситуацию и отличалась высокомерностью. Она сказала, что никак не может посетить офис Страйка на Денмарк-стрит по причинам, которые она сообщит лично, и настаивала на том, что готова обсудить свою проблему с глазу на глаз только у себя дома в Кенте. Она изволила сообщить только о желании получить некие доказательства, а поскольку Страйк не мог представить себе ни одного возможного варианта расследования, в рамках которого не нужно было что-либо доказать, он был не особенно благодарен за такой намек.
В таком мрачном настроении он ехал по Кентербери-роуд, мимо голых деревьев и промокших полей. Наконец, все еще щелкая дворниками, машина свернула на узкую, покрытую лужами дорогу налево, следуя указателю к Деламор-Лодж.
Дом, к которому подъехал Страйк, совсем не соответствовал его ожиданиям. Деламор-Лодж мало походил на загородное поместье, это было маленькое обветшалое здание из темного камня, напоминавшее заброшенную часовню в диком саду, за которым годами никто не ухаживал. Пока Страйк парковался, он заметил, что в одном из окон в готическом стиле несколько стекол треснули, и, судя по всему, были затянуты изнутри черным мусорным пакетом. На крыше отсутствовало несколько черепиц. Под проливным дождем, на фоне мрачного ноябрьского неба, Деламор Лодж выглядел так, что, по мнению соседских детишек, там могла бы жить ведьма.
Осторожно ступая на свой протез, потому что влажные опавшие листья с окрестных голых деревьев образовали скользкий ковер на неровной дорожке, Страйк подошел к дубовой входной двери и постучал. Дверь открылась через несколько секунд.
Страйк представлял Десиму Маллинс как ухоженную блондинку в элегантном твидовом костюме, и ее реальный образ максимально не соответствовал его ожиданиям. Он увидел перед собой бледную, приземистую женщину с седеющими у корней длинными растрепанными каштановыми волосами, которые, казалось, довольно давно не стригли. Она была одета в черные спортивные штаны и теплое черное шерстяное пончо. В сочетании с запущенным садом и ветхим домом ее наряд заставил Страйка задуматься — не столкнулся ли он с эксцентричной представительницей высшего общества, которая оставила светскую жизнь, чтобы писать плохие картины или лепить кривые горшки. Это был тот тип людей, который он находил наименее привлекательным.
— Мисс Маллинс?
— Да. Вы — Корморан?
— Это я, — Страйк отметил про себя, что она правильно произнесла его имя. Большинство людей называло его «Кэмерон».
— Можно взглянуть на ваши документы?
Страйк испытывал раздражение, стоя под проливным дождем и пытаясь нащупать в кармане водительские права — ну не бродягаграбитель же к ней заявился на «БМВ» аккурат к приезду детектива, которого она сама же пригласила в Кент! Как только он продемонстрировал документ, женщина отошла в сторону и впустила его в тесный коридор, в котором было на удивление много подставок для зонтов и полок для обуви, словно каждый предыдущий владелец привозил свою, а старую не выбрасывал. Страйк, видевший слишком много убогого жилья в детстве, был непримирим к неопрятности и грязи в домах у тех, кто имел возможность это исправить, и его негативное впечатление от этой неряшливой женщины из высшего общества только усиливалось. Возможно, это отразилось на его лице, потому что Десима сказала:
— Этот дом принадлежал моей двоюродной бабушке. Еще несколько месяцев назад здесь жили арендаторы, которые совсем его запустили. Я собираюсь привести его в порядок и продать.
Однако признаков ремонта или обновления интерьера не наблюдалось. Обои в прихожей были местами порваны, в одном из подвесных светильников не хватало лампочки.
Страйк последовал за Десимой в тесную кухню со старомодной плитой и потертыми каменными плитами на полу, которые, казалось, были уложены сотни лет назад. Вокруг деревянного стола стояли разные, не сочетающиеся между собой стулья. Возможно, подумал Страйк, глядя на лежавшую на столе красную кожаную тетрадь, хозяйка дома была начинающей поэтессой. По его мнению, это было еще более презренное занятие, чем гончарство.
— Прежде чем мы начнем, — Десима повернулась и посмотрела на Страйка, — мне нужно, чтобы вы пообещали мне кое-что.
— Хорошо, — сказал Страйк.
Свет старомодной лампы, свисающей сверху, не добавлял красоты ее круглому, довольно плоскому лицу. Если бы она больше ухаживала за собой, то могла бы выглядеть довольно мило, но в целом она казалась пренебрегающей собственной внешностью женщиной. Она не пыталась скрыть фиолетовые круги под глазами или следы серьезного обострения розацеа на носу и щеках.
— Вы соблюдаете конфиденциальность по отношению к клиентам, не так ли?
У нас есть типовой контракт, — ответил Страйк, не совсем понимая, что от него хотят.
— Да, я знаю, что предполагается заключение контракта, но я не об этом. Я не хочу, чтобы кто-либо знал, где я живу.
— Не понимаю, зачем мне…
— Мне нужно обещание, что вы никому не скажете, где я.
— Хорошо, — повторил Страйк. Он подозревал, что еще немного, и Десима Маллинс начала бы кричать или — в свете последних десяти дней для него это было бы еще неприятнее — плакать.
— Ну хорошо, — сказала она. — Хотите кофе?
— Было бы здорово, спасибо.
— Можете присесть.
Она подошла к плите, на которой стоял оловянный чайник.
Стул заскрипел под весом Страйка, дождь барабанил по неразбитым окнам, а черный мусорный пакет, приклеенный скотчем к треснувшим стеклам, шелестел на ветру. Кроме них, в доме, казалось, никого не было. Страйк заметил на пончо Десимы несколько пятен, словно она носила его несколько дней подряд. Волосы на ее затылке тоже были местами спутаны.
Наблюдая за тем, с каким трудом она заваривает кофе, открывая и закрывая шкафчики, словно забывая, где что лежит, и бормоча себе под нос, Страйк снова изменил свое мнение о ней. Три категории людей он необычайно хорошо умел распознавать по краткому знакомству: лжецы, наркозависимые и психически больные. У него было предчувствие, что Десима Маллинс, возможно, относится к третьей категории, и это могло объяснить ее неопрятный вид, но не увеличивало его желания взяться за ее дело.
Наконец она поставила на стол две чашки кофе и кувшин с молоком, потом, без видимой причины, очень медленно села, словно боялась получить травму, если слишком резко сядет на стул.
— Что ж, — Страйк достал блокнот и ручку, как никогда желая поскорее закончить эту беседу, — вы сказали по телефону, что хотите, чтобы что-то было доказано, так или иначе?
— Да, но сначала мне нужно кое-что сказать.
— Хорошо, — произнес Страйк в третий раз и постарался выглядеть внимательным.
— Я обратилась к вам, потому что знаю, что вы лучший, — начала Десима Маллинс, — но я сомневалась, стоит ли нанимать вас, потому что у нас есть общие знакомые.
— Вот как?
Да. Мой брат — Валентин Лонгкастер. Я знаю, что вы друг другу не особенно нравитесь.
Эта информация так удивила Страйка, что он на время лишился дара речи. Валентин, с которым он встречался редко и всегда с неохотой в определенный период своей жизни, был привлекательным экстравагантно одетым мужчиной с вьющимися волосами, работавшим стилистом для разных стильных глянцевых журналов. Он также был одним из ближайших друзей покойной Шарлотты Кэмпбелл, бывшей невесты Страйка, которая покончила с собой несколько месяцев назад.
— Значит, «Маллинс» — это?..
— Это фамилия мужа. В двадцать лет я вышла замуж.
— Ага, понятно, — сказал Страйк.
