Читаем Человек-нога онлайн бесплатно

Вот идет Человек-Нога.

Он идет, а я стою и во все глаза смотрю на него. А он идет. А я стою, как громом пораженный и смотрю как он шагает, настоящий Человек-Нога. Все вокруг не обращают на него никакого внимания, а я стою и не могу оторвать от него взгляда.

Кто бы мог представить, что есть на свете вот такой Человек-Нога? Никто. Невозможно себе такое представить, но вот он — идет себе и ест на ходу питу с фалафелем. Он, наверное, израильтянин или ливанец. Впрочем, какая разница?

Вот он идет. Он так ступает, что по коже у меня бегут мурашки, и всего меня выворачивает наизнанку. Он так выкидывает ступню вперед и так приземляет ее, что мои давно не стриженные длинные волосы завиваются в кисть, которая хочет нарисовать его, а мое чувство геометрических пропорций кричит от сладостной боли. Оно разбужено его ступней, наступающей мне на самые печенки. Оно кричит мне — смотри — это идет пораженный гармонией. Он вобрал ее в себя на целый кувшин, не меньше, так смотри же во все глаза и упивайся ей, ешь ее, а что не съешь, закрути в банку, и будешь потом потихоньку лакомиться в серые, скудные для глаза дни.

Боже Мой, как он идет! Он и танцует и порхает, он и спринтер и волкодав, он ставит ногу легко как балерун и незыблемо как штангист-тяжеловес. Я ясно вижу, как энергия перетекает от его бедра к икроножной мышце. Я чувствую, как эта мышца пружинит: сжимается, когда он поднимается на носке, и разжимается, когда он опускается на пятку. И у меня в такт что-то сжимается и разжимается в животе.

Кто он? Математик? Он вполне может оказаться математиком, но он недоматематик. Добряк? Нет, он недодобряк. Хороший муж? Нет, он недомуж. Я однажды видел домужа, от него за версту отдавало домужем, я видел, что передо мной Человек-Муж. В общем, все остальные качества у Человека-Ноги вполне обычные, картонные, они скрыты, никак не чувствуются, и для всех нас их просто не существует. А вот его поступь, его нога, его дьявольская грация хождения — это да! Это у него бриллиант, блестящий так ярко, что все его другие качества превращаются в тень, в пустоту. Поэтому, неважно, какой он там человек. Он для нас — только и единственно Человек-Нога.

А какой я человек? А я никакой человек. Я недонога и недорука, недофилософ и недофутболист, недописатель и недочитатель, я обычный человек. Для всех вас меня никогда не было и никогда не будет. Я зато, вообще-то, надеюсь, что я доглаз, то есть я не обделен некоторым талантом, заключающимся в том, что я умею увидеть и оценить Человека-Ногу. Большинство из вас и этого не умеют. Впрочем, то, что я доглаз, никак внешне не проявляется, поэтому для вас я все равно не существую, не могу почувствоваться. Никто и никогда не будет стоять как громом пораженный и любоваться мной, осознав, что перед ним Человек-Глаз.

Не будет? А может все-таки найдется однажды какой-нибудь Человек-Чувство, который почувствует, хотя-бы из моих слов, что я умею увидеть столько красоты в Человеке-Ноге и это достойно восхищения? Кто попросит меня научить его видеть Человека-Ногу так же, как я вижу. Для кого это настолько важно, что он напишет у себя в дневнике: "Моя жизнь была серой жизнью, но вчера я встретил человека с удивительным даром видения, он видит то, что я не умею видеть. Он мне показал и я тоже увидел. Значит, оно есть, а я всю жизнь ходил рядом со всем этим и не видел всего этого. Он показал мне, например, Человека-Ногу, и я теперь тоже стою всякий раз как громом пораженный, когда Человек-Нога проходит мимо. Самое ужасное, что, в отличие от моего нового учителя, я-то этого Человека-Ногу давно знаю, он живет в соседнем подъезде. Я много раз смотрел на него, но никогда не видел. А теперь — увидел. Я теперь хочу все по-настоящему видеть. И считаю, что самым важным событием в моей жизни было то, что мне повстречался такой учитель — Человек-Глаз."

Гуси большие и красивые. У них ноги тонкие, а на конце ног листики. Когда они плывут возле берега, я вижу, как они двигают в воде этими листиками — вперед, назад, вперед, назад. Но сейчас они далеко от нас, папа туда не может даже докинуть шишку. Папа поднимает вверх руку с кусочком хлеба и один гусь поворачивает к нам свою маленькую голову. Он заметил хлеб и плывет к нам. Другие гуси тоже разворачиваются на воде, и она топорщится, волнится, и расходится кругами, как фольга на кухне у мамы, когда она мажет ее маслом. Все гуси глядят теперь на берег, где мы стоим, и плывут за первым гусем. Они выстроились на озере друг за другом, как шарики на бусах, с которыми я вчера играла, и приближаются к нам, не шелохнувшись, как будто их кто-то тащит под водой. Я точно так же тянула вчера бусы по бумаге.

Гуси любят купаться в озере. Мне туда нельзя. Когда я иду на ножках в озеро, папа говорит «тебе всего годик, тебе нельзя в озеро, там вода холодная», поднимает меня и я оказываюсь наверху, у него на плечах. Я все равно попаду в озеро, когда папа будет смотреть в другую сторону — вот тогда-то я обязательно доберусь до воды и поплыву как гусь. Я хочу быть гусем. Папа показывает мне руки и говорит что я не могу быть гусем, потому что у меня руки, а у гусей крылья. Папа кидает кусочки хлеба на траву и гуси выходят из воды и клюют хлеб. На рту у гусей маленькие палочки, они открываются и закрываются, папа говорит что это клюв. Этими палочками гуси собирают кусочки хлеба с земли, и эти кусочки пропадают между палочками. Так гуси едят, они любят хлеб. Мне не разрешают есть этот хлеб, папа говорит, что он только для гусей. Но я все равно забираю у папы кусочки и ем. Папа дает мне кусочек и говорит — «кинь гусю», но я его быстро кладу себе в рот — хлеб вкусный. У меня на рту нет таких палочек как у гусей. У гусей между палочками язык, когда я его вижу, то они шипят. У меня тоже есть язык и я тоже могу им шипеть. Я тоже хожу по траве на ножках как гуси и тоже люблю хлеб. Ну и что, что у меня нет крыльев — я тоже умею шипеть, ходить и двигать в воде ножками — вперед, назад, вперед, назад. Значит, я все равно могу быть гусем — надо только подождать, пока папа отвернется, и добраться до воды.

Сейчас я сижу на плечах у папы и смотрю на гусей. Один гусь подходит к другому и клюет его за крыло. Тот отходит на шаг, но первый гусь снова подходит и клюет его. Тот гусь убегает, но первый гонится за ним. Второй не может убежать, раскрывает крылья, размахивает ими и взлетает. Он пролетает возле меня и я слышу, как крылья хлопают — бух, бух, бух, от них идет ветер и бьет мне в лицо. Я так люблю, когда гусь летит — я смеюсь и кричу от радости. Это же чудо — летит и не падает, не то что ветка, которую подбросишь вверх, и она упадет на землю. Гусь сам летит, машет крыльями и летит. Какой он сильный и красивый! Когда он летит, я смотрю на него не отрываясь, и мурашки идут по коже, и спина у меня становится крепкой сбоку, возле рук, там где должны быть крылья, и я начинаю махать руками, и чувствую, что это я лечу, что это я такая сильная и красивая. Гусь улетает к озеру, кружит над водой, а потом опускается близко к берегу, где мы стоим, вытягивает свои ноги и касается воды листиками на концах ног. Там, где он касается, разлетаются брызги и на воде появляются волны, которые идут к берегу. Ноги гуся исчезают в воде и вся его белая, нижняя часть тоже оказывается в воде, а из воды теперь видна только серая спина и бока, где крылья, и торчит вверх длинная шея, на которой у гуся маленькая круглая голова с клювом. Потом взлетают с травы остальные гуси. Они взмывают в воздух и заслоняют почти все небо, оно колышется, шумит и трясется. От летящих гусей идет ветер, он обдувает меня, и трава шевелится и пригибается к земле, по ней катятся гусиные перья и пух и упавшие листики. Гуси взлетают все выше и выше и постепенно сливаются в одно черное летящее облако, оно исчезает за верхушками деревьев. Но тот гусь, на которого нападал другой, не улетел вместе со всеми, а плавает возле нас, опускает голову глубоко в воду и весь наклоняется в ней так, что сверху из воды торчит только его попа. «Он там что-то ищет по водой» — говорит папа. Когда он выныривает, по его шее скатываются капельки на спину, и оттуда падают вниз, в воду. Капельки похожи на маленькие прозрачные шарики, которые лежат у нас в комнате в синем ящике рядом с дверью и про них мама говорит, что мне их давать нельзя, потому что я их засовываю в рот и могу случайно проглотить. Но эти водяные шарики гораздо красивее — они блестят и сверкают на солнце, как мыльные пузыри, и ползут по спине гуся, там сталкиваются и сливаются с другими такими же шариками, и превращаются в маленькие лужицы, которые быстро стекают по бокам гуся в озеро.

Жалко, что все гуси, кроме одного, улетели. Я скучаю и жду, когда они вернутся, смотрю на верхушки деревьев, за которыми они скрылись, и внимательно слушаю небо. Ведь сначала где-то вдалеке раздастся их курлыканье и крики, и это значит, что они уже близко и скоро появятся в небе, покачиваясь и изогнув шеи, летя совсем близко друг к другу и не боясь столкнуться. Я жду, когда же это случится, не отрываю глаз от верхушек деревьев, и мне кажется, что эти верхушки и ветки под ними нарисованы на небе черными линиями, такими же, какие мама вчера рисовала со мной на бумаге. Но я смотрю пристально, замечаю, что они немного качаются на ветру, и понимаю, что они настоящие, а не нарисованные. Кривые и тонкие ветки возле верхушек сейчас уже почти голые, листьев на них осталось совсем немного, и может быть, мне удастся разглядеть гусей сквозь них. Но нет, никто пока не летит, я уже устала ждать и глядеть вверх.

Я колочу папу по голове, он спускает меня с плеч и ставит на ножки. Я быстро бегу к самому концу травы, где начинается озеро, но папа не отстает, я знаю, что он идет сзади и не даст мне упасть в озеро. На самом краю он хватает меня за капюшон и крепко держит. Гусь, который не улетел, подплывает ко мне и вытягивает шею, он просит еще хлеба. У него с одной стороны торчит вбок большое перо, я знаю, что он скоро его потеряет, уронит на траву, и я смогу его поднять — папа это всегда разрешает. Наверное, в следующий раз, когда мы пойдем гулять, этот гусь уже потеряет свое перо. А сейчас папа говорит мне: «поищи кусочки хлеба в траве, ты их уронила, кинь этому гусю». Я сажусь на корточки и смотрю в траву. Возле меня в траве есть голое место, там видны комочки земли, в них ползают муравьи. Они меня уже раньше кусали, и я делаю два шага в сторону, подальше от этого места. Здесь я вижу две сломанные травинки, а под ними лежит вкусный, коричневый, с маленькими дырочками, кусочек хлеба. Я достаю его, отворачиваюсь от папы и засовываю в рот. Папа ничего не заметил. Я быстро глотаю хлеб и смотрю, как по травинкам ползут крохотные жучки, еще меньше муравьев — я их много раз пыталась раздавить пальчиком, но ничего не получается — они уползают.

Вдруг слышится гусиное курлыканье, где-то наверху, совсем недалеко. Папа хватает меня и сажает на плечи. Я вскидываю голову, и вот стая гусей появляется из-за деревьев. Гуси вернулись!

Решая вечные вопросы,

Я едкий дым от папиросы

Перед собой в тиши пускал

И пепел под ноги ронял.

Непушкинов А.С.

История эта произошла со мной недавно, примерно месяц тому назад. Тем промозглым, отвратительным утром я должен был ехать сквозь дождь и пробки на другой конец города — показывать клиенту квартиру.

Я риэлтор, что уж тут поделаешь, ничем иным я зарабатывать на жизнь не умею. По правде говоря, я и этим-то не слишком умею, и любой человек с торговой жилкой легко даст мне фору в ловкости продаж. Но мои знакомые говорят, что продает моя манера держаться, моя внешность и кажущаяся искренность в разговоре. Люди мне доверяют. Ну и пусть их. Мне все равно. Настоящий я — это совсем другое, это не моя искренняя речь и честная физиономия. Однако настоящий я никому не интересен, даже жене. «Мной можно продавать» — примерно так мир оценивает меня. Ну хоть чем-то я вписываюсь в этот мир. Вот не было бы у меня такой располагающей к доверию обертки, тогда вообще помер бы в нищете под забором. Ибо все то, что мне действительно интересно, в чем я могу быть невероятно работоспособным и креативным — все это никак нельзя монетизировать. Так что моему любимому занятию — изучению и моделированию истории русского севера, я предаюсь теперь только поздними вечерами, когда, по выражению жены, я «уже бесполезен». Вы не подумайте чего лишнего, это она в только в смысле заработка. Но разве моя жена плохой человек? Она ведь не виновата в том, что хочет, чтобы наши дети учились в хорошем дорогом лицее, это законное желание матери. «Вот такие пироги, и выхода нет», — так думал я в то утро, продираясь на своем старом авто по улицам ненавистной Мастквы — города лицемеров, понтов и пустого человеческого бамбука. Сам я родом из совершенно другой стихии — из Новгорода Великого — края студеных озер и глубоких характеров, воспетого Рерихом и навсегда застрявшего где-то в старой Руси. Вот было бы смешно, если бы я выступил риэлтором в Новгороде. На меня смотрели бы с сожалением и участием, точно так же, как я сам смотрю на себя сейчас. Там квартиры продают по-другому, просто и честно. Ну что-же, вот подниму детей, выпущу их в жизнь, и тогда уеду на Родину, поселюсь себе в маленьком домике на берегу и буду счастлив. Но это еще лет через десять.

Как-то слишком уж обреченно чувствовал я себя тем утром; злость и раздражение не утихали во мне. А ведь через двадцать минут встреча с клиентом, где мне предстояло выглядеть излучающим счастье человеком. «Пора успокаиваться», — уговаривал я себя. Тем временем движение на дороге полностью остановилось; мне удалось свернуть в маленький переулок и я поехал в объезд. Успокаиваться получалось плохо: малознакомые места вокруг, серые цеха и гаражи, наводили тоску и уныние. И вдруг, посреди всего этого промышленного захолустья, передо мной вырос одетый в блестящий гранит и украшенный барельефами, фасад классического здания начала прошлого века. Над огромными окнами первого этажа во всю длину здания тянулись белые мраморные буквы, окаймленные неоновыми лампами. Сквозь проливной дождь, размывавший зыбкую подсветку, я разглядел надпись, она гласила:

М И Н И С Т Е Р С Т В О В Е Ч Н Ы Х В О П Р О С О В

Изумление мое было столь велико, что я остановился прямо посреди дороги и таращился во все глаза на эту надпись, не обращая внимания на сигналящие сзади машины. Сознание мое помутилось, а раздражение переросло в острую жажду мщения.

— Так вот кто во всем виноват! — вскричал я. — Сейчас я вам устрою вечные вопросы!