Читаем Человек человеку онлайн бесплатно

От автора: знакомьтесь, Пер Гюнт!

Начало неожиданное! Согласитесь? Но подумалось мне, что в тексте, как вы поняли из аннотации, о театральном режиссере, который решил поставить «Пер Гюнта», не лишним будет кратко освежить сюжет оригинала. На всякий случай. Много времени не отниму! Итак, представьте, что перед началом спектакля к вам выходит актер в гриме (положим, с внешностью автора) и начинает с хитрой улыбкой на лице…

«Пер Гюнт – фантазер и врунишка, который забавы ради врет даже своей матери; над ним издеваются другие парни в деревне, куда более, скажем так, практико-ориентированные. Однажды Пер отправляется на деревенскую свадьбу, встречает там красивую незнакомку Сольвейг – искра, буря, безумие, он зовет ее на танец, но получает от ворот поворот, а затем похищает другую девушку, Ингрид, чужую невесту. Конечно же, деревня возмущена, и Пера объявляют вне закона.

Недолго думая, он сбегает в лес, в горы и там встречает женщину в зеленом – дочь Доврского деда, короля троллей, и другую нечисть. Побыть принцем?! Почему бы и да! На аудиенции с Дедом Пер всячески паясничает, Дед предлагает ему стать троллем – тут-то Пер и соскакивает! Позже в лесу его находят Сольвейг и мать, говорят, что в деревню ему по-прежнему нельзя. Ну а затем Пера находит та самая женщина в зеленом, показывает уродца-младенца – заявляет, что это ребенок Пера. Что остается? Правильно! Только сбежать. А дальше…»

Оформите подписку и узнаете! Серьезно, такого краткого пересказа хватит. Надо только добавить, что вскоре Пер отправляется в разного рода путешествия, а в конце жизни встречается с Худощавым (дьяволом) и Пуговичником, фольклорным персонажем, который переправляет души всех, кто и не грешил, и благих дел не совершал. Короче, ни рыба ни мясо.

Вот, пожалуй, и хватит! Читайте Ибсена, смотрите Ибсена, а теперь…

Добро пожаловать в совсем другую историю.

Что было до

Вход в его мир уже много лет освещает картонное солнце.

Он собрал его по кусочкам: аккуратно вырезал лучи из желтых листов, найденных в пачке детского картона («Сыну?» – спросила продавщица-улыбаха), склеил дешевым ПВА и, заметив, что светит оно недостаточно, пропитал двумя слоями желтой краски; толстые мазки высохли, как на полотнах нищих авангардистов.

Его историю – пока назовем его просто В. – стоит начать совсем не так, и это понятно. Однако хочется сразу показать, что ни к чему хорошему все ухищрения и скитания, все россказни и хитрости, все подлости и уловки В. не приведут. Скажем откровенно: финал его ждет неприятный. Мы не хотим быть слишком назидательными, но в чем, как не в назидательности, одна из важнейших задач хороших историй в эпоху путаных кроссвордов и головоломок без решения? В особенности историй страшных – мы хотим рассказать как раз одну из таких.

Мы ничего не выдумываем, все описанное нами так и было, или будет, или происходит прямо сейчас. Время в наших чертогах-лабиринтах без окон, без дверей непостоянно и хитроумно – непостоянен и хитроумен и сам В., мчащийся по островам Черного моря к далекой Итаке: слишком много в этом плавании волшебных туманов, чародейских бурь и обыденных подлостей. Но вот беда: порода Одиссеев давно вымерла, а боги человеку более не покровительствуют.

Можно было бы начать рассказ о В. академически, с детства, чтобы сразу нащупать все его комплексы – их было много – и порадовать психоаналитиков, которые, быть может, доберутся до этой книжицы, хотя шанс ничтожно мал; можно было бы сделать наоборот: раскрутить цепь событий от последнего, самого странного, к первому, вполне заурядному. Но нам приходится выбрать другой путь: оттолкнуться от случайного эпизода из уже взрослой, осознанной жизни В., с его двадцати семи годов, когда он собою все еще недоволен – запомним это словечко, вся соль в нем! К тому же снабдим наш рассказ особого рода мнимыми воспоминаниями, ведь прежде всего мы надеемся, что книжица эта попадет в руки к самому В. и, возможно, как-то изменит его финал. Никто не лишен выбора!

Впрочем, если книжица наша попадет хоть в чьи-то руки, может, даже в ваши, – уже недурственно.

И вот мы наконец-то готовы заговорить другим языком и передать слово самому В., история которого, как нам кажется, наведет на мысли о разном – не важно, о чем конкретно; тут-то вся соль вновь в одном словечке – «наведет».

Ведь наведет – и слава богу!

1 Сейчас Ваня терпеть не может эту квартиру, но мирится с ней. Обставлена она по-советски, все равно что по-древнешумерски: непонятно зачем нужная коллекция чешского хрусталя с бокалами, салатниками и вазочками для красной икры; коричневые комоды с витыми ручками, явно пережившие своих мебельщиков; в гостиной и спальне ковры – хорошо, не на стенах; забитые антресоли лучше не разбирать – вдруг там притаились куклы-убийцы Чаки, заставшие злодеяния Чикатило; до старенького трюмо с большим зеркалом страшно дотронуться – накличешь семь лет несчастья к уже отмеренному сроку. Куда уж больше! Ваня отворачивается от собственного полуобнаженного отражения, чтобы обхватить руками девушку в зеленом, только-только надетом белье и целует ее в щеку. Как жаль: пора прощаться. Она одевается, он – смотрит, желая в замедленной съемке увидеть каждое ее движение, каждый предмет одежды: рубашка, юбка, носки, кеды. Ее зовут Оля, он прекрасно помнит, но в такие моменты хочет забывать об именах. Она – девушка в зеленом белье, выпускница элитного вуза, мастер по костюмам в его грядущей постановке. Время своенравно: застывает, когда не нужно; сейчас же несется галопом, и вот Ваня уже провожает Олю – все, имя вернулось на свое место, – целует, захлопывает дверь. Возвращается к кровати, какое-то время сидит неподвижно, смотря на колыхающиеся шторы – весна, окна нараспашку, – и вспоминает, что надо бы погладить костюм: он постоянно носит их, пестрые, в стиле Сола Гудмана. Но сейчас – просто рубашка с короткими рукавами. Только он успевает накинуть ее, как слышит звонок, подбегает к двери, открывает, сразу выдает чеширскую улыбку. – Думала, сегодня вернусь раньше тебя. – Белоснежная кожаная сумка поставлена на тумбочку в коридоре, блестящие черные туфли сняты, дверь захлопнута. – И какой-то ты взъерошенный… Все хорошо? Теперь уже Ваню целуют в щеку – Black Orchid, Rouge Hermés; парфюм – ошейник, отпечаток поцелуя – клеймо. И пока она – нет, скорее Она – ставит чайник и снимает серебристый пиджак, становясь еще больше и в талии, и в груди, он рассказывает артистично и быстро, как всегда делал перед задирами-мальчишками и институтскими мастодонтами, о дикой и бешеной собаке, ворвавшейся на репетицию, – и почему опять никто не закрывает двери! – и о своем героическом, как у Ивана-царевича с Серым Волком, поединке: как нашел среди реквизита палку, как загнал псину в уборную и запер там. Вот и пришлось закончить репетицию раньше. Вот и такой взъерошенный. Вот и так бьется сердце. – Надеюсь, ты, Иван-царевич, ее не оседлал. – Она смеется низким голосом – это все сигареты, сама сказала при первой встрече, будто это могло его напугать. – А? – Ваня отвечает не сразу, думает уже не о вымышленной собаке, а о выкинутом – или нет, вот в чем проблема – презервативе. Ничего не исправить: Она уже идет в спальню, хочет переодеться. Не любит, если он за Ней подглядывает, – а он только рад не смотреть. Ваня зажмуривается: сейчас все рухнет, вот-вот, сию минуту; он забыл о малюсенькой детали, хотя как режиссер знает их неоспоримую важность. Все, все, все – конец планам; последняя жизнь в видеоигре, а дальше – суровое пиксельное game over, которым он тешил себя, пуская слюни на чужие приставки. И все же ошибки Ваня не допустил. Она снова на кухне. Пальцы Ее с маникюром зеленым-зеленым – как крашеный забор! – нащупывают кнопку кофемашины; щелк – лопается капсула, и та жужжит, пыхтит, старается. Ваню раздражает: звуки слишком напоминают о детстве в военном городке; там правила дисциплина, там носившим форму не позволялось ни плакать навзрыд, ни смеяться в голос, – а-а-атставить! – там жила мать, заводной солдатик в юбке, сделанный на главной городской фабрике. Городок только тем и славился – хотя еще ведь быстрыми, как пожар, сплетнями, и трудовиками, отсекавшими пальцы серпом и попадавшими на первые полосы желтобумажных газет, и ржавыми турниками, на которых мальчишки подтягивались, мерились силой, дурачились и сдирали руки в кровь, а потом мазали зеленкой и йодом – кому что нравилось, – чтобы медсестры, встречавшие их, недовольно цокали языками и загоняли в медпункт; мальчишкам представлялось, что скоро они потрогают груди под белым халатом. В том ржавеньком городке Ваня и научился врать и сочинять – хоть о сокровищах, хоть о красных глазах в ночных переулках, хоть о волках и бешеных собаках – так залихватски, что все слушали, открыв рот, пока вновь не начинали колотить. А пока они, устав задирать его, вновь подтягивались – эээ-раз, два, эээ-раз, два! – и отжимались, Ваня сидел в маленькой библиотеке – ею-то городок совсем не славился. Пока все другие, украдкой бравшие там только DVD-диски, шептались о старом еврее-библиотекаре, стучащем черными копытами, звали его Вечным жидом, которому по четным дням надо смотреть в глаза, а по нечетным – прятать взгляд, Ваня проводил там слишком много, говорила мать, свободного времени для мужчины, но Вечный жид только трепал Ваню по голове и заявлял ей с анекдотическим акцентом: «Ой ли! Таки поверьте мне, ваш мальчик далеко пойдет – книги еще никому не повредили, разве что кроме старины Мойши, знавшего старину Борхеса, но то уж-таки история из другого анекдота». Но за сборниками сказок – читая их, Ваня и догадался, что правит книжным царством не Вечный жид, а настоящий колдун, мечтающий получить власть над чертом прямо на епископском кладбище, – и приключенческими романами о неудачниках, выбившихся в дамки, не спастись было от бесконечного скрежета и стрекотания: тиканья траурных часов, цоканья цельнометаллических чайников, шуршания заштопанных штанов и клацанья нечищеных каблуков. – Что ты морщишься? – спрашивает Она, разбавляя кофе жирными сливками прямиком из холодильника. Проливает на пальцы, вздыхает, протирает салфеткой. – Расстроен, что репетиция сорвалась? Уж, допустим, поверю, что из-за собаки… – Да нет, вспомнил дурное, – отмахивается Ваня. – А так даже хорошо, все побольше отдохнут. А мы с тобой побольше побудем вместе. Захоти он вновь вспомнить ржавый городок, вспомнил бы и три любимые книжки все из той же библиотеки: сперва – «Том Сойер», потом – «Двенадцать стульев», потом – «Пер Гюнт». Вспомнил бы – и улыбнулся бы своей последней лжи. – Дай мне полчаса прийти в себя, – говорит Она. – И я займу тебя чем-нибудь другим. Рукой, еще недавно испачканной сливками, Она касается Ваниной шеи. Он улыбается через силу, уже думает, какими словами подсластить разговор, да поприторнее. Спасает телефон: вибрирует; мерцание фонарика – как сигнал SOS. Ваня смотрит на уведомление. – Ой! – Он делает испуганное лицо. Быстро печатает, молчит, гасит экран. – Прости, дорогая, совсем забыл. Мы договорились сегодня встретиться, обсудить еще пару деталей постановки, думал, забежим сразу после репетиции, но… – С Мальвиной? – Она делает медленный глоток. Замирает с кружкой в руке. – Ревнуешь? – ухмыляется Ваня, резко встает со стула. Чмокает Ее в щеку – вечно жирную, как сливки, вечно промазанную толстым слоем косметики; Ее ритуал – зеркало и мицеллярные диски перед сном. – Я же тебе говорил… – Нет-нет, что ты. – Она помешивает кофе, громко звенит ложечкой. – Ты же нас давно познакомил. Я все помню! Никакой ревности. Так – опасения. Вырастешь, поймешь. – Опять ты начинаешь! – Ваня отвечает уже из коридора. Весной хорошо: накинул толстовку, если на обычную встречу; если на деловую – пиджак и яркую футболку, всунул ноги в кроссовки и пошел. Весной хорошо, да – быстрее сбегать. И он сбегает под очередным предлогом – на этот раз невыдуманным, он правда позабыл о встрече, назначенной еще неделю назад. Солнце вот-вот зайдет за горизонт, наступят сумерки, принеся чудеса и сплетни, – невесть что возможно под их патронатом. Ваня спешит через вечерний город – идет пешком, дышит майским теплом, спасительным после проклятой затяжной зимы, вечно приходящей и уходящей неожиданно; никакого больше метро, никаких автобусов, только такси и прогулки. Теперь он почти царь этой горы, перебрался в центр, в одну из квартир, о которых мать, если вдруг они выбирались из военного городка, говорила: «Такое для мажоров и счастливчиков, эх, все не для людей». Значит, он, Ваня, теперь мажор и счастливчик. Значит, он – и не человек. Он минует припаркованные у тротуаров блестящие машины, мерцающие неоновые вывески, выходит на набережную – загораются, моргают фонари, и кто-то то ли пьяный, то ли счастливый кричит вдалеке «хрррустальный мир!» и гремит бутылками то ли с пивом, то ли с абрикосовой. Ваня не замечает, как сумерки захватывают город, шепчут ему страшные гофмановские сказки, открывают двери песочным людям и крошкам цахесам, но спиной вдруг чувствует чей-то взгляд. Останавливается, оборачивается – знает, рядом никого, – и идет дальше. Ощущение слежки – как ночной кошмар, рождающийся из чудесного сна и настигающий постепенно: становится все ощутимее, и Ваня ускоряет шаг. Слишком хорошо знает это чувство, слишком хорошо помнит городок и шедших за ним по пятам – один в один мерцали фонари, но не было в этом столичной романтики, – мальчишек, постарше и помладше, вскоре зажимавших его в углу и отбиравших бейсболку. Они играли с ним, как с собачкой: кидали эту бейсболку друг другу, кричали «Поймай-поймай!», мстили за россказни. Зачем? Ваня не стремился понять. Завидовали, наверное: сами не умели так складно врать и сочинять, только подтягивались на ржавых турниках, раз-двааа, раз-двааа! Как же спастись? Стоп. От кого? Игра воображения, Ваня слишком ушел в мысли о спектакле, вот и мерещится всякое, даже странные шаги за спиной – это красные каменные башмаки ступают по гравию? Ваня еще немного ускоряется и наконец видит знакомую вывеску. Играет в гляделки со светофором, дожидается зеленого, перебегает дорогу, чуть не врезается в черта-курьера, выскочившего из-за угла на электросамокате, заходит в кофейню. Звон дверных колокольчиков – охранного амулета – успокаивает. Ваня улыбается, смеется над самим собой: это надо же так переутомиться, чтобы пойти на поводу шальных фантазий! Все равно что придумывать страшилки для чьих-то детей и племянников, а пугаться самому. Ваня сразу видит Мальвину за угловым столиком – их любимым, студенческим. Трудно не заметить ее крашенные в пепельный волосы. Видит – и окончательно приходит в себя. – Ты как-то рано! – Она встречает его фирменной таинственной улыбкой, размешивая сахар в чашке с вечерним кофе: пьет его в любое время суток. – Даже не опоздал. Удивительно. – Какая ж ты жопа, – фыркает Ваня. – Представляешь, аж бежал! Ну, почти. – Оно и видно, что почти. Так хотел увидеть меня или так устал от своей мадамы? – Она называет ее именно так. Что за привычка? – Я дурею с этой прикормки! Когда-нибудь меня это станет бесить, так и знай. – Да тебя уже. Чаю с мятой? Ромашкового? – Иди в жопу. – Ваня садится рядом. – Логический парадокс: как я могу быть ею и идти туда же? – Мальвина промакивает губы салфеткой. – Вань, ты правда какой-то нервный. Все норм? – Вроде да. – Ваня быстро пролистывает меню, хотя помнит его почти наизусть. Захлопывает. – Представляешь, показалось, что за мной кто-то идет следом. Но там никого не было. – Тебе надо отдыха-а-ать! – Она растягивает последнее слово по-матерински, заботливо и нежно, лишь с каплей иронии. – Мы уже не первокурсники, чтобы жить по формуле: бессонная ночь, чашка кофе, энергетик – повторить и возвести в степень. Ваня смеется. Подходит официант – лицо каменное, строгое, то ли солдатское, то ли зэковское, – принимает заказ; слышно, как роняют на кухне то ли стакан, то ли тарелку. Ваня вздрагивает, но не оборачивается, хотя Мальвина – вечно любопытная Мальвина! – уже во все глаза смотрит, что же там разбилось. Ваня посмотрел бы, да боится: спину все еще словно холодит чей-то взгляд, такого с ним не было давно. – Все совсем плохо? – Мальвина выводит Ваню из оцепенения. – Только давай честно. Мне кажется, мы не потянем. Даже с твоей мадамой. Тем более такие отношения, как у вас… склонны кончаться быстро и резко. Хотя не мне тебя судить. Уж не мне. – Заметь, это сказала ты! Я молчал. Да и все у нас с вами не так уж плохо. – Ваня отпивает чай: взял травяной. Обжигает губы, нёбо – горячий. – А если не драматизировать, то все вообще-то очень даже хорошо, мои чьюваки! Мы с вами как сэр Тоби, сэр Эндрю и Мария – все у нас на мази, и наша шутка вот-вот станет представлением! По-моему, последняя репетиция прошла чудесно. – Нет, в этом-то я не сомневаюсь. – Мальвина откидывается на спинку стула. – Мне просто кажется, что мы… стреляем в воздух. Все впустую. Буратино-Буратино, наш золотой ключик оказался бижутерией с «Алиэкспресса» по рубль двадцать за штуку. И тут нам даже твоя мадама Тортила не поможет. Ваня улыбается: это он однажды пошутил так, но с универа уже забыл, а она помнит. Шутка родилась в первый год знакомства, когда купоросные волосы выдавали в ней настоящую сказочную Мальвину, борода в ее парне – абьюзера Карабаса, а взгляд нового, встреченного спустя восемь месяцев, напоминал о вечно печальном Пьеро. «Раз так, – сказала она однажды, когда Ваня, слегка пьяный, изложил ей эту теорию, – то нарекаю тебя Буратино!» – «Тогда снимать ремейк, – рассмеялся он, – должны были мы. Мы ж как влитые!» – Да нет же. – Чай все еще горячий, но Ваня пьет через силу. Фантомный взгляд щекочет спину лунными лучами, скользящими по мертвому побледневшему телу. – Поверь, это будет фурор! – Он вскидывает руку. Вскочить бы сейчас на стол, как в каком-нибудь мюзикле! – Народ придет. Мы договоримся с десятком дорогих пабликов, билеты сделаем вообще бесплатными и так окупимся, что-что, а деньги нам теперь не проблема. Позовем пару-тройку блогеров каких. Они это увидят – и скажут, у-у-у-у, со смыслом, в жизни ничего свежее не видели! – И какой только дилер тебе поставляет уверенность? Планы великолепны. – Мальвина достает электронную сигарету. Здесь можно вообще все: и с собаками, и со своей едой, и курить электронки, хозяева – пожилая пара, слишком много запретов повидавшая на своем веку. – Но ты ходишь по охрененно тонкому льду. – Я по нему скольжу на серебряных коньках, – ухмыляется Ваня. Они смеются. Чай наконец остывает, Ваня делает большой глоток. – Давай выкладывай мне все свои сомнения. Где сомнения, Лебовски! – Он в шутку ударяет кулаком по столу. Сам вздрагивает от того, как громко получилось. – Мы же договаривались в творчестве быть честными друг с другом. Колись давай! – А что колоться? – Мальвина кладет голову на стол. – Я просто очень сомневаюсь во всем, Ваня. Мы так много сил вложили в этого «Пер Гюнта». У нас у всех горят глаза. Ты представляешь, как страшно будет, если они потухнут? Какая тьма настигнет Средиземье? – Давай так, Мальвин. – Ваня вздыхает. Чай больше не лезет, а внутри до сих пор неспокойно. Может, обернуться? Увидеть за окном Слендермена, Фредди Крюгера, в конце концов, мать, стоящую с осуждающим лицом? – На меня тоже иногда находят такие мысли. Гадость ужасная. Я пытаюсь их давить, но они возвращаются. Так что… я поговорю с Ларисой. В какой-нибудь очередной раз, когда она будет рассказывать про большие планы на галерею или попытается почитать мне свои стихи. Попрошу ее подключить какие-то связи, чтобы нас больше подсветить. Мне-то она отказать не сможет. – Поражаюсь, и как тебе все это не противно. – Не противно? До тошноты, Мальвин. И это не красивый образ. – Теперь от чая воротит. – А тебе что, тоже было с Карабасом не противно? – Ладно. Принято. Ранил, убил, уничтожил. – Прости. Все еще не по себе. Как думаешь, кто-то мог за мной увязаться? Я чувствовал… – Да вряд ли, Вань. Зачем? Пойдем? Он кивает. Какая тьма настигнет Средиземье… Ваня прекрасно, до дрожи представляет: разочарование – спутник его жизни. Счет несут долго. Расплатившись, Ваня с Мальвиной наконец выходят на улицу. – Мальвин, – Ваня все же снимает блокировку с дребезжащего телефона, – можно у тебя останусь? – Да какой вопрос. – Она вновь курит. Смотрит в темное небо – звезд не видно, печально, сонливо. – Только закажи такси, ладно? Лень на метро ехать. Ваня заказывает – повышенный спрос, пробки, – вглядывается в даль, во мрак улицы, просто чтобы отвлечься, и тут же вздрагивает: там, вдалеке, стоит, не шевелясь, силуэт и смотрит – отчего желтые глаза светятся по-кошачьи?! – прямо на него. Стоит дернуться – и каменные ботинки вновь застучат по гравию. Ваня быстро утыкается в телефон – не легче. Сообщение от Ларисы, пришедшее пять минут назад, горит в уведомлениях – надо отвечать. Вот и такси. Ваня и Мальвина едут, не разговаривая, не отрываются от экранов, погружаются в дела. Но Ваня все же осмеливается посмотреть в окно, когда они проезжают сквозь мрак улицы. Так и знал – никого. Тяжелый день, просто тяжелый день. Ваня возвращается к реальности. Печатает, не давая автозаполнению наделать глупостей: «Зай, прости, тяжелый день, долго работали, останусь у друга, не скучай. Зато завтра… Ух, что устроим!» Ответ приходит молниеносно – смайлики с поцелуйчиками и сердечками, шесть штук. Хочется рассмеяться такой пошлости – да сил нет. У Мальвины дома их уже ждет горячий чай, в каждой кружке по стопочке рома, Пьеро заварил – его фирменный рецепт – и удалился стучать по клавишам, кодить. Оба они, Ваня и Мальвина, уставшие, продолжают молчать. Мальвина поворачивается к окну, охает – тучи разошлись. – Какая красивая луна! – Она пересаживается на подоконник, чуть ли не прилипает лбом к стеклу. – Жуткая. – Ваня качается на стуле. Даже не смотрит на чай. Не лезет. – Полная и жуткая. У тебя, может, соседи сегодня в оборотней превращаются. – Соседей из органов не имею, – усмехается она. – А ты что, опять вспомнил ту луну? – Ну конечно. Ту и не ту. Она всегда такой была. – Ваня смотрит на кружку, на кухонные шкафы, на стену с гофрированными обоями. Куда угодно – не в окно. – Я уже достаточно стар, чтобы списывать все проблемы на положение луны? – Имей совесть, это же не ретроградный Меркурий. – Мальвина снова усмехается, для нее луна – всего лишь луна, не напоминание. – Что-то ведь идет не так, да? – Да нет, все идет так, я же тебе уже говорил. – Ваня кладет руки и голову на стол, как на школьную парту, – наступил невыносимый последний урок, быстрее бы сбежать домой, поесть жирных котлет прямиком из холодильника, не грея, и в библиотеку. – Ты боишься, что у всех потухнут глаза. А я… вот прямо сейчас я тоже этого боюсь. Я еще боюсь… чтобы все не вышло как в тот раз. Она, – Ваня лениво приподнимает голову, поворачивается к окну, – свидетель. Он сбегает от призрачного взгляда лунного ока в мимолетные воспоминания: к знакомому столику, к знакомой квартире, к вещам минувшим… Тогда Бегая от разъяренных его остротами ржаворуких мальчишек, Ваня не думал ни о чем. Давал волю инстинктам, падал лицом в грязь, поскальзываясь на лужах, лежал, свернувшись калачиком, пока его били – щадяще, чтобы не влетело от его матери, ее они то ли уважали, то ли боялись; и Ваня возвращался домой весь в синяках, молчал, пока мать не ударяла кулаком по столу, – придумывал небылицы: мол, какое-то чудище его толкнуло, или он засмотрелся на летающую тарелку, или увидел черного пуделя и погнался за ним; придумывал, пока не получал от матери подзатыльник – только тогда сознавался. Она цокала: «Дурында» – и наутро кричала кому-то в телефонную трубку – и чужие взгляды у турников сверкали, наточенные злобой. В тот день, как обычно, мальчишки гонялись за ним по двору, смеялись на спортивной площадке, перекидывали через него мяч. Что им слова – перышки ничто рядом с кувалдой, им ведь не объяснишь, доказательство одно – ну-ка, вдарь посильнее, ну-ка, подтянись; и сперва Ваня пытался подтянуться, пытался вдарить, а потом просто молчал, смотрел и пинал камни в ожидании сумерек, когда из окон всех позовут домой, а он наконец отправится в театр: матери отдали на работе билеты просто так, и она согласилась. Ваня задыхался от парфюма и коньяка, от колючего воротника свитера, от маминых причитаний: «Сиди на месте ровно, не задавай вопросов, просто смотри, остальное потом, а то никогда больше не пойдем в театр»; он послушался. Спектакль – это был «Недоросль» – смотрел как загипнотизированный, и когда актеры кланялись, а зал хлопал, Ваня плакал, побыстрее вытирал слезы, пока мать не увидела. Как так вышло – на сцене лгут, и все радуются, специально приходят насладиться профессиональным враньем, и никто не ставит за это в угол, не запрещает гулять вечером, не лишает новой игрушки. Он, Ваня, тоже так хотел и, зачем-то рассказывая об этом мальчишкам – снова турник, снова мяч отскакивает от асфальта, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, – в ответ получал: «Да херня, это все делают вид, что это круто; кто туда ходит, только пузатые дядьки и очкарики? Не нужны твои россказни никому. Хоть в телик залезь – не нужны, понял?» И под гогот мяч летел в него – но он уже знал эту жестокую игру. С матерью в театр он больше не ходил. Кружил возле нее акулой и намекал: вот бы сходить еще, ведь вон те, ведь вон эти, и когда он вырастет… «Когда ты вырастешь, – перебивала мать, – проблем на мою голову свалится только больше. Иди займись делом, телевизор хоть посмотри – нечего задыхаться запахами надушенных мымр на жестких креслах, еще и три часа, даже бутербродиков не сделать». Ваня стал цепляться за другие возможности. Однажды он сидел на скрипучих качелях, думал. Хотелось есть, в животе урчало беспощадно, но он не собирался домой. Подошел местный очкарик из параллельного класса: хиленький, вечно в растянутой одежде, которую донашивал за старшим братом, между прочим, говорила его мама, задирая острый нос, столичным кадетом. Тумаков получал больше, чем Ваня, почти ни с кем не общался – сидел, уткнувшись в книги, медленно перелистывал страницы, поправлял очки; или вытаскивал их из туалета – как везло. Он подсел к Ване и прошептал: «Слышал, ты в театр сходил. Тут такое дело…» Очкарик рассказал Ване: мол, отец с матерью купили билеты на какой-то спектакль, но отец заболел, а мать отказалась идти одна, вот и попросили его узнать – вдруг кто из друзей захочет со своими семьями сходить? Глаза Вани, наверное, засверкали – так, будто услышал сказку о древнем сокровище, закопанном, оказывается, во дворе, всего-то и остается найти лопату… Ваня схватил очкарика за плечи, сказал: «Отдавай! Чего медлишь!» Задрожавший очкарик полез в карманы, побледнел, промямлил: «Забыл… Забыл! Зайдешь в квартиру? Сразу и покажу маме, кому отдал, она хоть порадуется…» Ваня вскочил и, подгоняя очкарика, пошел за ним, уже представляя яркий свет, и запахи духов, и ловко врущих актеров… Они толкнули тяжелую дверь подъезда, поднялись на четвертый этаж, но так и не дошли ни до какой квартиры: на лестничной площадке ржаворукие мальчишки поставили подножку. С криками «Вот придурок!» побили его, а потом, усадив к стенке, помахали перед носом двумя билетами – настоящими, Ваня не сомневался, видел даже плывущим взглядом, – и порвали их, бросили. Ваня кинулся собирать обрывки – мальчишки засмеялись. Громче всех – очкарик, которому те, уходя, пожали руку со словами: «Другое дело! Ну мужик!» Ваня, в синяках и с засохшей под носом кровью, вернулся домой. Под громогласное молчание матери пообедал горячими, обжигающими пельменями, наврал, что упал и споткнулся, отправился в угол под холодное «Всыпала бы тебе ремня, да надоело» и долго слушал ее крики в телефонную трубку. Опять эти крики, ни к чему не приводящие. Студентом уже он, как предатель-очкарик, пытался что-то доказать нафталиновым старикам своего режиссерского факультета, новым обидчикам, бьющим словами сильнее, чем ржавыми кулаками. Твердил, что театр – это подлинная метафизика, театр – нечто большее, чем джинсы и модненькие пиджаки вместо камзолов и фраков на героях Шекспира, Грибоедова и Мольера. Прогуливал невыносимые пары, сбегал на спектакли по Маркесу, шедшие по двенадцать часов с обедом, и думал, как бы обставить все так, чтобы мэтры-брахиозавры убедились в его правоте, не выкинув после первой сессии. Учеба – мечта, ради которой он сбежал из застывшего во времени городка, полного каменных лиц и заводных сердец, – разочаровала. Вместо домашних заданий Ваня обдумывал план: план, требующий минимальных затрат, план, работающий по гениальной формуле Великого комбинатора «Идеи наши – бензин ваш», план, способный показать всем его если не гениальность – не так был Ваня глуп, чтобы абсолютно уверовать в нее даже в горячие студенческие годы, – то исключительность. Из комнаты общежития – шумной, полной трухлявых надежд, беспокоящих больше марша кухонных тараканов, – он спешил в кофейни, где лучше думалось, где можно было подслушивать, подглядывать и искать-искать-искать идеи. Однажды забрел в эту, с забавным названием «Одиссея Одиссея» – признанное место студенческой силы. Подслушал и ее, Мальвинину, на первый взгляд пустую болтовню с подружкой по телефону: всю ночь проплакала, потому что ей опять наговорили гадостей, хочет наконец найти парня, с которым будет проще выбивать хорошие роли на сцене и в сериалах. Вот бы свалился на голову этот принц турецкого Голливуда, постучался бы в ее дверь; она ведь так старалась поступить, еле сдала первую сессию, обошлась без коротких юбок холодным декабрем, в отличие от других девочек, а вот кудрявым мальчикам-то просто-напросто везло, их было мало, их все любили, им пророчили звездное будущее, кому-то – эмиграцию и международные роли, чтобы и там знали наших, не Юрой Борисовым единым! Дослушав весь разговор – заказанный чай давно остыл, – Ваня выждал несколько минут, извинился и, сев рядом, заговорил о театре, спросил, где она учится. Оказалось, там же. На два курса старше. На актерском. Так и проговорили почти до закрытия кофейни. Несмотря на мороз, догуляли до дальнего метро, подивились вновь не чищенным улицам, отогрелись у турникетов и попрощались у ее подъезда, обменявшись номерами, – Мальвина поправила тогда еще купоросно-синие волосы и скрылась за железной дверью пятиэтажной сталинки. Идя обратно к метро в темноте, в полном одиночестве, Ваня понял: о такой актрисе он всегда мечтал; с такой актрисой даже самое пустое станет вековечным – она будет гнуть свое, играть, как ей видится, и прислушиваться только к таким же непреклонным, еще издалека сверкающим индивидуальностью. Ваня думал, их, молоденьких актрис, интересует только секс, так и собирался заманивать в свои грядущие постановки – ах, как много копошилось в голове идей, побольше, чем тараканов на обещанной кухне! Теперь осекся. По глазам увидел – Мальвина не такая. Язык немел – не смог бы ей такого даже предложить. И никогда не думал, что сам сможет вот так: просто дружить с девушкой, без намека на интим – ни в словах, ни во взгляде, ни в мыслях. На втором курсе их препод, любивший, как говорили старшаки, выпендриться и похожий на хоббита – низенький, пухлый, добродушный, – сказал, что экзамен пройдет в новом формате. Надо будет подготовить один-два этюда, основой может быть любой текст: придуманный самостоятельно скетч, пелевинский рассказ или чеховская пьеса, никаких ограничений: «Поступили в творческий вуз – вот и творите что хотите». Ваня загорелся – зачем останавливаться на малом, когда можно утереть всем нос? После пар он подкараулил Мальвину, в том году выпускавшуюся, прислонился к дверному косяку, дождался, пока она выйдет с последней пары, рукой преградил ей путь и присвистнул: «Слышь, девчонка, хочешь сыграть в спектакле?» Первые минут пять она смеялась и отшучивалась, что, мол, ей надо быть его сутенершей, а не наоборот; позже наконец выслушала – и тоже загорелась. Уже сама подкарауливала студентов-актеров с младших курсов, амбициозных, неперегоревших, и зазывала участвовать в Ваниной авантюре. – Я дурею с этой прикормки! – воскликнул он, узнав, сколько людей согласилось. Десять человек. Значит, все получится – мини-спектакль, на котором профессор будет сидеть с удивленным лицом; может, его так и заклинит до конца жизни, а все однокурсники – как их, скучных и бездарных, хвалили преподы! – обмочат штанишки. Ваня решил устроить небольшое попурри, объединить фрагменты любимых пьес: собрал всех в «Одиссее Одиссея» и, держа в руке пирожок, как знамя, расписал все в красках – они зададут такого жара, что по рекомендациям их хоббита всех тут же позовут в лучшие театры города, а кого-то будет ждать кинокарьера! Под конец Ваня запрыгнул за стол, гаркнув прочитанное где-то: «Так победим!» Ему восторженно зааплодировали – большего он не желал. И только Мальвина ответила хитрой улыбкой. Ваня решил идти ва-банк. Создать красочную, обворожительную химеру, своей творческой непристойностью достойную сцены «Мулен Руж»: попурри из «Буратино», «Пер Гюнта» и «Одиссея». Когда Мальвина, прыснув, спросила, откуда такой наборчик, Ваня объяснил: первого смотрел в детстве, да и сама она подлила масла в огонь как с Мальвиной не поставить «Буратино»; второй, ясное дело, был слишком близок к сердцу; а третий… Третий настиг его неожиданно, черноморским штормом – когда в детстве довел мать разбитыми коленями, треснувшим во дворе окном, очередным враньем, выслушал ее гневную речь – сплошь пулеметная очередь – и запомнил финальное, сказанное с подзатыльником: «Будешь как твой папка, наверное. Эгоистом, каких поискать. Одиссей – сбежал от жены, от детей. Козел». На вопрос «А кто такой этот Одиссей, мам?» он получил еще подзатыльник. Не сдался – спросил всезнающего библиотекаря, с хитрым прищуром штампующего книги и щелкавшего соленые фисташки так, будто они – золотые монетки, и вот он, жадный черт, проверяет их подлинность. – Ну, – расхохотался библиотекарь и закашлялся, Ваня готов был поклясться, сажей. – Это путешественник. Бесстрашный такой! Всем врет и не краснеет – только так живым до дома и добирается. Только дома-то… – Я тоже так хочу! – Ваня даже вскочил со стула. Библиотекарь выронил штамп, отшатнулся. – Тоже хочу быть таким, когда вырасту! Врать и путешествовать! И быть свободным! И побеждать пиратов! – Но-но-но, – закряхтел черт-библиотекарь. Зацокал копытами, скрылся где-то в лабиринте шагов, вернулся с книжкой. – Аккуратнее со словами. Кто знает, что сбудется? Лучше почитай вот. А потом говори. Прочитать у Вани не получилось – не понял и половины слов, расстроился, зашвырнул куда-то книжку и больше не трогал. Однажды в гости приехала крестная, десятая вода на киселе, вечно привозившая подарки или звонившая поболтать с безучастной матерью. Подобрала пыльный томик, спросила: «Это твое?» Ваня неохотно признался. Она улыбнулась, а на следующий день – уже уезжала – принесла диск с «Приключениями Одиссея». И Ваня пропал – влюбился в героя-ловкача. Строил из подушек пещеру ужаснувшего и запомнившегося не меньше Полифема, а потом с рыком разрушал ее. Так и говорил, когда его спрашивали, кем он мечтает стать, – Одиссеем. Взрослые смеялись. Мать хмурилась. В старших классах Ваня нашел библиотечную книгу, которую так и забыл вернуть. Прочитал – с трудом, но с интересом. Мальвину ответ устроил. «Мог бы и покороче, – сказала она. – А то получилась прямо исповедь!» Репетировали они всего дважды: пьяный от эйфории Ваня не видел грубых швов и неточностей, не чувствовал, как кусочки разных историй разваливаются, не умел искать общие знаменатели, не слышал шепотков «Один выпендреж, нас засмеют» и не обращал внимания на тревоги Мальвины, на ее «Ничего не клеится». Просто хотел громко, ярко, с фанфарами. Уже после первой репетиции Ваня назначил дату спектакля-экзамена, разослал приглашения по общим чатам и, конечно, отправил лично профессору. Тот промолчал. В чатах написали: «Ну пиздец ты выпендрежник. Чем удивишь на этот раз?» – Вань, – Мальвина поймала его после финальной репетиции, когда все разбежались, – дурацкая вышла затея. Нет, точнее, затея замечательная, я за все годы учебы, не то чтобы их сильно больше твоих набежало, такого не вспомню. Но исполнение будет… – Исполнение будет что надо, – отрезал Ваня. – Сама потом скажешь: зря быканула, прости, зря! – Вань, но… – Не надо! Все, извини, я хочу еще позвонить. – Надеюсь, – рассмеялась она, – ты прессу хочешь позвать? – Нет. Ну пока – нет. Мне же не настолько пора в дурку! Так надо. Сил сказать: «Хочу позвонить домой» – у него не хватило. Ушел в туалет, заперся в кабинке, ждал, слушал гудки – мать взяла трубку с третьего раза. Проворчала: «Что на этот раз случилось?», хотя какой мог быть «тот раз» – неясно, до этого он поздравлял ее с Восьмым марта и вот теперь звонил летом, чтобы… – Да ничего, – вздохнул Ваня. – Мам, приедешь ко мне на спектакль? Ученический, но премьерный. Во вторник. Еще целые выходные впереди. Я могу купить билеты… Он услышал ответ до того, как она открыла рот. – Спектакль-шмектакль. – Голоса из телевизора, до того звучавшие фоном, стали громче: она прибавила звук. – Чему вас там вообще научат в этом творческом вузе? Сплошные пижоны и бездельники, а ты мог бы… Он сам повесил трубку. Гудки – горькие капли валокордина. Во вторник, в день экзаменационного спектакля, все пошло не так еще до начала: полупустой зал, профессор и пара одногруппников-отличников, умевших разве только зубрить; пьяные актеры-первокурсники, решившие, как признавались потом, за кулисами, так, бахнуть для храбрости; забытые прямо на сцене слова и его, Ванины, красные щеки – одна только Мальвина с каким-то худощавым мальчиком сыграли этюд Мальвины и Буратино так чудесно, что даже Ваня захлопал – и раскраснелся еще сильнее, не услышав чужих аплодисментов. В конце его хватило только на тихое «блядь». – Иван… – Профессор-хоббит подсел к нему на первый ряд. Положил руки себе на колени, замолчал. Часть актеров разбежалась, остальные с любопытством выглядывали из-за кулис, носы – крысиные мордочки. – Зачет я вам, конечно, поставлю. Вы амбициозны. Это хорошо, да! Только задумайтесь над двумя вещами: хватает ли у вас таланта и опыта. И того, и того можно набраться. – Профессор встал, поправил пиджак. – А вот так, с первого раза, Иван, ничего не получается. Тем более при таком, кхм, размахе. Дам непрошеный совет, но вы не обижайтесь. Разлад в творчестве обычно от разлада в жизни. Займитесь вторым. Остальное образуется. И он ушел. А Ваня сидел, смотрел на пустую сцену – крысиные мордочки больше не торчали, – поворачивал голову и думал: вот сюда, на первый ряд, по правую руку от себя должен был посадить мать, а по левую – профессора, но всю постановку тот ютился на последнем ряду, словно заранее знал: провал, грядет провал! Ваню потянула за руку Мальвина: явилась, как театральное привидение, вывела на улицу – в теплый летний вечер, в беспамятстве посадила в такси и отвезла в центр, благо ехали всего минут десять. Подвела к набережной, остановилась. – Вот, смотри, только скажи, если захочешь проблеваться. – Она встала рядом. Тоже смотрела на черную воду. – Вода успокаивает, мне мачеха говорила. Единственное правильное и полезное, на что ее хватило за всю жизнь. Закурила бы сейчас, так в тему! Если бы курила. И ты не куришь – салага. Она и не курила – начала после выпуска. А Ваня смотрел, только не на воду, а на отражение медово-желтой полной луны. Перевел взгляд на небо – вздрогнул: этот карающий глаз подмигнул, напомнил о прошлом, о ржаворуких мальчишках, о матери и о крестной; подмигнул – и устыдил. Сейчас Луна за окном большая, таращится без стыда – нет, не думать так, иначе придется вновь вспомнить Полифема, одноглазого судью совести, и он вернется, порвет небо, как киноэкран, и шагнет в его жизнь. – Вань? Все в порядке? – Мальвина трясет его за плечи. – При-хо-ди в се-бя, заколдованная ты принцесса! В тебе литр травяного сбора! Уже спишь? – Сама такая. Только не давай Пьеро себя расколдовать. – Чай с ромом уже остыл, Ваня так и не притронулся. Хватит. – Кто тогда будет вечно тебя спасать, если не он? – Ну, Оля, например. – Мальвина берет свою кружку и идет к раковине мыть посуду. – Шутишь? – Пока Ваня не смотрит в окно, даже есть силы смеяться. – Да это у тебя беды с башкой, – смех Мальвины слышен даже за шумом воды, – если ты не замечаешь очевидного! Она же в тебя влюблена по уши! Кстати, я тут поймала ее как-то после репетиции: мы разболтались, она вон вообще выдала, что хотела бросить все, перейти в театральный, но досидела там у себя до последнего курса: мол, папочка настоял… – Соболезную, но не от всего сердца. – Ваня отодвигает свою кружку на край стола. – Да не можем мы ей соболезновать. – Мальвина выключает воду, вафельным полотенцем вытирает руки. Кладет их на спинку стула за Ваней. – Нас с тобой никто не уговаривал. Только отговаривал. Всю жизнь. Что уж там говорить о настаивании. А ну марш в кровать, все, у тебя лицо бледное, хуже привидения из «Карлсона» – надо было сразу поить тебя Пьеровым чаем, а не травяным. Спит Ваня, как всегда дома у Мальвины, в минуты необходимого одиночества, на раскладушке. Сперва долго глядит в кухонный потолок – сверху топают и что-то громко обсуждают соседи, шаги их отчего-то каменные, но слишком велика усталость, чтобы беспокоиться, – и наконец засыпает, заранее заведя восемь звонких будильников, чтобы наверняка встать вовремя. Все равно просыпает: снятся ему камни с высеченными человеческими лицами, и далекие северные горы, и маленькие деревушки, и подземные крипты, и желтые глаза, наблюдающие за ним то ли с интересом, то ли с насмешкой. Наутро Мальвина говорит – он постанывал во сне. А парень Пьеро уточняет: и не поймешь, то ли от наслаждения, то ли от ужаса.

Мнимое воспоминание: Мальвина

Ваня казался мне ребенком – особенно в минуты отчаяния, когда переставал глянцево улыбаться, смотреть глаза в глаза и острить, отвечал хмуро и односложно. Таким я его впервые и увидела в сквере около универа – он, правда, об этом не знает. Думала, не замечу, спешила посплетничать с подружками, обсудить, кого позвали в сериал, кого – в спектакль, кто воспользовался древним безотказным обычаем «через постель», а кому просто повезло. Но заметила – сидел, как мишка с оторванной лапой, так и хотелось пристроиться рядом, погладить по голове, предложить конфетку, позвать в парк аттракционов. Не говори о нем на старших курсах – мол, пришел какой-то первак-выскочка на режиссуру, на чужое мнение ему плевать, ничего, поучится, поутихнет, – подумала бы, что его так и зовут, Мишка. Паддингтон, скучающий по тостам с мармеладом.

Вечер с девчонками тогда не задался. Надо было поддаться мимолетному жалостливому желанию и остаться на скамейке с Ваней, а не выслушивать, как одна получила главную роль в новом сериале от «Кинопоиска» вместе с кудрявыми мальчиками, по которым сходят с ума все школьницы; как другую позвали в премьерную постановку на зарубежной сцене, три месяца репетиций – и гудбай, раша, гудбай; а еще у одной нарисовалась возможность спеть в мюзикле – просто так совпало, мило поболтала с молодым режиссером, построила глазки, позволила обхватить за талию, вызывать такси, обменялась телефонами. И только я молчала. Нечего было рассказывать.

Мне не везло – может, из-за проклятия мачехи, сложенного из простецких слов, никаких крибли-крабли-бумс: «Актриса – все равно что прошмандовка, какая это тебе профессия!» А может, просто монета моя была из затонувших сундуков испанского золота, несчастливая – всегда выпадала решка, или, как сказали бы англичане, хвост. Я бы называла как есть – жопой. Я бегала по кастингам, но получала либо сухие отказы, либо пугающую тишину в ответ; я разбивала голову об учебу, выслушивала похвалы от преподавателей, да только хватало их лишь на грамоты, бесполезные, как за школьного «Русского медвежонка». Конечно! Молодец-то одна Мальвина, но знакомым мы нашепчем про кого-нибудь другого. У кого личико помилее, камера такое любит. Или кто пришел в юбке покороче.

Как-то я решила: пора идти на радикальные меры. И познакомилась с ним, с Карабасом, как знакомятся со всеми мужиками-идиотами – в баре, под неоновым свечением, за коктейлями, которыми он угощал; спасибо, хоть не старался споить. Он рассказывал о друзьях-продюсерах и приятелях-режиссерах, выбивающих миллионы на новые проекты, ищущих молодых актеров-актрис и прислушивающихся к его советам. Даже не пытался склеить меня. Наверное. А вот я начала встречаться и трахаться с ним только ради роли хотя бы где-то, но каждый раз получала лишь призрачное «потом», «я обсуждаю это», «да-да-да, детка, все будет, надо подождать»; а когда слишком ему надоедала, любовалась оскалом и выслушивала крики. Ему хотя бы хватало мужества извиняться поутру, целовать в щеку. Дальше – все по новой. Вынь да положь секс в кровати, в ванной, у зеркала, на столе, а взамен получи ничего – вулканические сотрясания воздуха.

Мне не везло, да, по-прежнему. На пробах снова и снова говорили, что типаж им не подходит, в театре звали только на камерные постановки – какой-нибудь «Учебник дерзости» на десять человек в зале. Так, сыграла разок Маргариту на сцене: зрителей мало, роль урезана до нескольких фраз. Вложила в них все. Так и было – черная полоса. Пока мы не познакомились с Ваней.

Он первый предложил мне по-настоящему интересную роль: разноплановую, с возможностью вносить свое видение в образ; нет, даже не так – он первый в меня поверил по-настоящему. Первый разглядел талант – я не скромничаю, ведь знаю, что талантлива.

Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу … как там дальше?Все равно его не брошу, потому что он хороший[3] . Думала, Ваню и не брошу – по той же причине. Но после того, что он сделал, бросила. Уже он уронил меня на пол, оторвал лапу, хотя, казалось, обещал сидеть рядом. Красивая картинка, прямо для новой упаковки Love is: два медведя с оторванными лапами, синий и розовый, сидят на скамейке из «Смешариков» и смотрят куда-то вдаль.

Но нет. Не случилось. Поступила ли я жестоко? Да нет. Соразмерно.

А ведь я до сих пор помню, в какой миг решила, что мы – друзья до конца времен, потом будем дружить еще и семьями, хотя Ваня наверняка развелся бы раз пять, а детей навещал бы только по праздникам… Пьеро в тот вечер задержался – часто что-то кодил допоздна, ночевал в офисе, в капсуле для сна, и на следующий день, возвращаясь с красными глазами, шутил, что потерялся в «Матрице», – а я не могла уснуть. Смотрела интервью с Зендеей, мечтая однажды так же говорить с журналистами час, два, три, фанаты готовы смотреть хоть сутками, хоть неделями, хоть месяцами. И кто осудит меня за такие мысли?