Читаем Чеканка онлайн бесплатно

Дневник механика авиации Росса, номер 352087, на сборном пункте ВВС между августом и декабрем 1922 года, с последующими заметками

В 1922 году Т. Э. Лоуренс записался в ряды ВВС под именем Джона Хьюма Росса. Со сборного пункта в Эксбридже он писал Эдварду Гарнетту [1]7 сентября этого года: «Я ловлю себя на том, что жажду оказаться в пустой комнате, или на уединенной кровати, или хоть на минуту в одиночестве, на вольном воздухе. Однако здесь потрясающий материал, и если бы я мог записать его…» В позднейшем письме к Гарнетту он говорит, что делает здесь заметки, «нацарапанные вечером, между отбоем и сигналом гасить огни, в постели». Из них получилась бы, по его мнению, «железная, угловатая, отталкивающая книга, такая, которую никто не взялся бы читать по доброй воле». В январе 1923 года он был уволен из ВВС, когда была раскрыта его личность, но ему было позволено снова вступить через два с половиной года, на этот раз под фамилией Шоу, под которой он все это время прослужил в танковых частях. После нового зачисления он возобновил свои записи.

В августе 1927 года он пишет из Карачи Гарнетту, что нарезал и разместил эти заметки по секциям и переписывает их по порядку в записную книжку «как подарок на рождество (только на какое рождество?) для вас». В рукописи, или в машинописном варианте, сделанном из нее, «Чеканку» прочло небольшое количество людей, включая Бернарда Шоу и Э. М. Форстера [2]. 6 августа 1928 года, отвечая на письмо Форстера, он рассказал подробнее всего о происхождении книги; следует сравнить это с тем, что написано во вступлении к третьей части. «Каждый вечер в Эксбридже я обычно сидел в кровати, подогнув колени под одеялом, и записывал на клочке бумаги то, что произошло за день. Я пытался записать все, считая, что память и время все рассортируют и позволят мне отделить существенное от несущественного. Время прошло, пять лет и больше (это ведь достаточно долго, чтобы память осела?), и в Карачи я собрал эти заметки, чтобы сделать из них книгу… и, вместо того, чтобы выбирать, я вогнал в книгу, куда придется и как придется, каждое предложение, написанное в Эксбридже.

Я писал тесно, потому что наши одежды такие тесные, и мы так тесно живем на службе. Здесь нет никакой свободы воли. Разве я был не прав? Дж. Б.Ш., наверное, скажет — слишком сухо. Я вставил небольшие предложения о пейзаже (парк, трава, луна), чтобы смягчить иногда тень рабства. Для тех, кто на службе, нет людей на земле, кроме тех, кто тоже на службе… но мы видим деревья, и звездный свет, и животных, иногда. Я хотел выразить нашу отдаленность.

Вы хотели, чтобы я написал, как покинул ВВС, и что-нибудь про танковый корпус. Только я все еще чувствую жалость о потерянном времени, когда меня вышвырнули тогда, в первый раз. Я собирался поступить в эскадрилью и написать о настоящих Воздушных Силах, и сделать из этого книгу — КНИГУ, я хочу сказать. Это самый большой предмет, который я когда-либо видел, и я думал, что смогу его ухватить, потому что чувствовал это так остро. Но все это во мне было сломано, и я до сих пор не поправился. Я никогда снова не восстановлю тот ритм, который освоил в Эксбридже, в противостоянии со Стиффи… и потому будет неверно, если бы я пытался вымучить какой-нибудь рассказ об этом сейчас. Заметки доходят до последнего дня в Эксбридже и там резко обрываются.

Крэнвелловская часть — это, конечно же, никакая не часть, а наброски. Я не вел для нее записок… не более, чем я когда-либо собираюсь вести какие-либо дальнейшие записки о моей ВВСовской жизни. Теперь я — это ВВС, и период записок миновал. На самом деле часть о летном училище была вытащена на свет, чтобы, как вы сказали бы, снять горечь, если там есть горечь, страниц о сборном пункте. ВВС вовсе не было разрушительным, унизительным рабством все это время. Там есть солнечная сторона, и приличные отношения, и подлинная мера счастья для тех, кто не заглядывается вперед или назад. Я хотел сказать об этом, не ради пропаганды, а из честности, рискну оскорбить ваши литературные уши, но из правдивости. Я решил дать картину ВВС, и моя картина могла бы быть впечатляющей и умной, если бы я показал лишь теневые стороны… но я создавал не произведение искусства, а портрет. Если он по случайности окажется литературой (здесь я вам не верю: вы пристрастно добры), то по причине своей искренности, и то, что написано о летном училище, так же искренне, как остальное, и это неотъемлемая часть ВВС.

Конечно, я знаю и презираю отрывочность последних глав: это недостаток памяти, той памяти, которая знала, что странным образом счастлива там, но остерегалась закапываться слишком глубоко в это счастье, чтобы не проткнуть его насквозь. Довольство так хрупко в жизни рядовых. Если бы я слишком внимательно думал о Крэнвелле, возможно, и там бы нашел несчастья. Но уверяю вас, что, оглянувшись назад, я вижу все в солнечном свете.

О летном училище у меня были записи. Из писем — о похоронах королевы Александры (Гарнетт их хвалит. Шоу говорит, что это подлость уличного мальчишки, смеющегося над старостью. Я был так огорчен и расстроен за бедную старую королеву), часы в караулке, парад ранним утром. Танцы, ангар, работа и остальное были написаны в Карачи. Это репродукции сцен, которые я видел, или того, что я чувствовал и делал… но все двухлетней давности. Другими словами, технически они наравне с той же манерой, что «Семь столпов»: в то время как заметки — это фотографии, которые снимались день за днем, и воспроизведены полностью, хоть и не без изменений. Ни строчки из эксбриджских заметок не пропущено: но ни строчки не осталось неизменной.

Я писал «Чеканку» со скоростью около четырех глав в неделю, копируя каждую главу четыре или пять раз, чтобы она обрела законченные очертания. Если бы я продолжал копировать, я бы лишь восстанавливал уже вычеркнутые варианты. Похоже, мой ум сгущается после того, как перерабатывает материал несколько раз.

Настойчивость в том, что я называю это заметками — не попытка сбить с толку. Раздел о сборном пункте должен был стать коротким вступлением к длинному разделу о бытии ВВС, о летной работе. Ход событий погубил дальнейшую книгу: так что перед вами вступление, только растянутое».

В последующем письме Форстеру он объяснял, что чувствует себя неспособным публиковать книгу по причине «ужаса, который почувствуют ребята, служившие вместе со мной, когда я начну выдавать их с головой в моменты «вольностей»… Так что «Чеканка» не должна быть выпущена в свет до 1950 года». Но Гарнетту он писал: «Я вольно обращался с именами и уменьшил поименованных персонажей из отряда примерно от пятидесяти до пятнадцати». (Поскольку степень «вольного обращения» неизвестна, в этом издании заменены имена во всех эпизодах, которые могли бы причинить смущение или беспокойство).

Автор изображает себя в то время, когда он был в состоянии нервного истощения, последовавшем за интенсивным и почти непрерывным напряжением во время войны и в битвах за послевоенное урегулирование, написанием «Семи столпов» и переписыванием книги заново после кражи первоначальной рукописи. Иначе того недоедания, которое описано в главе первой, можно было бы избежать; как указывает полковник С. Ф. Ньюкомб, в течение нескольких месяцев перед зачислением он получал достаточно денег, чтобы можно было неплохо прожить, и в последние несколько недель он причинял некоторые неудобства, постоянно отвергая приглашения на обеды и не посещая дома, в которых с радостью был бы принят. Вероятно, годы чрезмерного истощения сказались в том, что, когда необходимость в деятельности прекратилась, его состояние духа позволяло принимать без нестерпимых усилий лишь негативные решения. Жизнь в рядах войск, где никогда не требуется принятие решений, поэтому казалась ему верным выбором, хотя для человека в таком состоянии ее тяготы невольно увеличивались. Рассказ о них, вряд ли стоит говорить, не был написан как пропаганда, ради облегчения трудностей рекрутов; раньше, чем через шесть лет, после того, как Гарнетт получил полную книгу, никакая часть ее не была показана ни одному офицеру.

В машинописном варианте, сделанном по распоряжению Гарнетта из рукописи, текст появился в нескольких копиях, напечатанных после смерти автора (издательством «Даблдей, Доран и компания», Нью-Йорк, 1936). К концу своей жизни автор пересмотрел книгу в машинописи, скопированной с гарнеттовской и поэтому не совершенно идентичной. Он сделал небольшие поправки практически на каждой странице и кое-где — существенные изменения. Свидетельства, что он планировал дальнейшую правку, крайне ограничены. Он пометил два возможных заглавия для первой части — «Человек естественный» и «Заточение», чтобы заменить «Сырье», и для второй части написал «Молот и наковальня», как альтернативу прежнему заголовку, «На мельнице». И во многих эпизодах он заменил или поправил заглавные буквы, но не смог сохранить это при каждом повторении слова. Настоящее издание следует пересмотренному тексту, без несоответствий и упущений, которое он поправил бы, если бы не случайная гибель. Он действительно собирался напечатать ограниченное издание сам, ручным прессом, и уже приобрел у Эмери Уокера и компании [3]для фронтисписа достаточное количество копий репродукции портрета Огастеса Джона, находящегося в музее Эшмолин.

А.У.Л.

Боже, это ужасно. Два часа в нерешительности, взад-вперед по грязной улице, губы, руки, колени дрожат так, что нельзя остановить, сердце колотится от страха перед этой небольшой дверцей, через которую я должен войти, чтобы записаться. Может, посидеть немного на церковном кладбище? Вот в чем дело. Где ближайшая уборная? Ну да, конечно, в подвале церкви. Как там было у Бейкера в рассказе про карниз?

Пенни; осталось пятнадцать. Давай поживей, старый подтиральщик; чаевых все равно не будет, а я спешу. Опередил почти на полголовы. Правый ботинок лопнул по ранту, а брюки внизу лохматятся. Я всегда понимал, что по природе далеко не герой, вот по этому чувству таяния в кишечнике при любой кризисной ситуации. Однако сейчас все будет кончено. Пойду и войду.

Пока что все идет гладко. С нами говорят вежливо, почти с жалостью. Будьте любезны пройти в кабинет. Подождите, пожалуйста, медосмотра наверху. «Идет!» Влажная пирамида одежды на полу — от того, кто впереди, он грязнее, чем я. Я следующий? Все снять? (Нагими приходим мы в ВВС). Росс? «Да, это я».

Офицеры. Двое.

«Курите?»

Немного, сэр.

«Значит, бросите. Ясно?»

Шесть месяцев назад, вот когда я выкурил свою последнюю сигарету. Но не стоит себя выдавать.

«Нервы, как у кролика». Твердые пальцы врача с шотландским выговором молотят, молотят, молотят по гулкой коробке моих ребер. Должно быть, я пуст внутри.

«Повернитесь: выпрямитесь: станьте вот сюда: вытянитесь, как только можете: ну, не больше, чем пять футов и шесть, Мак: грудная клетка — скажем, тридцать четыре. Размах рук — ух ты, тридцать восемь. Хватит. Теперь прыгните: выше: правую ногу поднимите: держите так: кашляните: хорошо: встаньте на цыпочки: руки прямо перед собой, пальцы расставить: держите так: повернитесь: нагнитесь. Ого, а это что за отметины? Наказание?» «Нет, сэр, скорее убеждение, я так, сэр, думаю». Лицо, руки, грудь — все горит.

«М-м-м-да-а… теперь понятно все с нервами, — голос его становится мягче. — Не записывай это, Мак. Скажем, «два параллельных шрама на ребрах». Что это, парень?»

Поверхностные ранения, сэр.

«Вы на вопрос отвечайте».

Колючая проволока. Перелезал через заграждение.

«М-м-да… и сколько времени недоедаете?»

(Господи, я и не думал, что он заметит. С апреля я принимаю пищу от своих друзей, сколько посмею, и сколько позволит мне принять стыд. Я иду по пятам за герцогом Йоркским в час обеда, чтобы вернуться с кем-нибудь в его клуб за едой, нужда в которой почти что задушила меня. Ничего, сделаем хорошую мину).

Слегка на мели последние три месяца, сэр. Как горит горло!

«А похоже, что все шесть», — ворчит он в ответ. Чем плохо врать в голом виде — краснеешь сразу весь. Длинная пауза, я позорно дрожу. Он так пристально смотрит, глаза слезятся. (Это мучительно; лучше бы я за это не брался).

Наконец: «Ну ладно, одевайтесь. Не так хороши, как нам нужно, но несколько недель на сборном пункте вас подтянут». Спасибо большое, сэр. «Удачи тебе, парень», — это Мак. Ухмылка от того, с добротой в голосе. Снова овощной рынок, ничего не изменилось. Меня все еще трясет с головы до ног, но все равно, я это сделал. Есть кофейня на этой улице? Я подумываю о том, чтобы промотать шиллинг на кофе. Ближайшие семь лет мне не надо думать, где бы раздобыть еды.

Наш сержант, подтянутый, в голубой форме без единой складки, медлил, пока мы выходили со двора станции. Военный всегда стесняется отдавать команды тем, кто может его и не послушаться, ведь приказ, которого не замечают, бесчестит предполагаемую власть; а англичане (такие, как они есть) не соглашаются ходить под началом, если к этому не вынуждает их закон или угрожающая им опасность. И вот, небрежно и неубедительно: «Я зайду в эту лавочку на минуту. Вы, ребята, держитесь тут на тропинке, пока не позову», — и он переходит солнечную улицу, чтобы проскользнуть в табачную лавку и обратно. Я думаю, он уже много месяцев каждый день выступает провожатым; но ему нет необходимости думать о чувствах нас, шестерых, шаркающих за ним. Мы движемся, как во сне.

Эта главная улица старомодного городка лязгает неуклюжими трамваями с табличкой «Шепердсбуш». Вторжение. Мы идем, пока слева не начинают подниматься объявления о земельных участков и тяжелые вязы, которые свешиваются через стену запущенного парка. Отполированный шинами гудрон блестит спереди и сзади этих тенистых зонтов. Вот и ворота, высокие, с кирпичными столбами, верхушки которых увенчаны шарами: и часовой в голубом, с винтовкой. Некоторое время наш отряд подтягивается. Но вот, высоко подняв голову, по противоположному тротуару шагает сержант, глядя прямо перед собой. Каменные плиты звенят под наконечником трости, которую он в них всаживает.