Читаем Чародеи (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Совы не умеют разносить письма. Для того, чтобы колдовать, не нужна волшебная палочка. Да и чудеса ли творит чародей — или следует ещё не открытым законам природы?

Макс Далин

Макс Далин

Чародеи

В горящее Юлькино лицо летит водяная пыль.

Чёрный дождь.

Предновогодняя оттепель покрыла мостовые грязной наледью, а газоны превратила в месиво из оттаивающей земли и мокрого снега — ноги то скользят, то вязнут. У входов в парадные тускло, еле-еле, светятся лампочки — через одну, почти не мешая сгущаться раннему сумраку. Липкая темень, как нефть, наполняет двор, затекла во все углы.

Мешает дышать. Мешает бежать.

А преследователи сопят и топают за спиной — и внутри поднимается, разгорается тёмный огонь, и панический ужас гонит Юльку вперёд.

Особый ужас. Не перед злобными идиотами сзади — наоборот, их почти жаль. Перед беспощадным прожектором, уже вспыхнувшим где-то под рёбрами. Его бесплотный свет кажется почти реальным, освещает Юльке путь — пока только двор, опостылевший, но обычный двор.

Пусть так и будет, пусть так и будет, бьётся в висках.

Но в том же обжигающем мёртвом свете изнутри уже виден и кусочек будущего.

Не надо, не надо, не надо!

И вдруг — траншея.

Опять коммунальные гады тут трубы выкопали! Чинят, чинят… чтоб им в аду вечно эту ржавчину хлебать, мелькнуло в мозгу — но Юлька тут же мотает головой, вытряхивает сорвавшуюся мысль: нет-нет-нет, шутка, шутка, шутка! Волна ужаса окатывает тошным ватным жаром.

Вот тут-то они и догнали.

С одной стороны — траншея, свет скудного фонаря не достаёт до дна, прыгать — переломаешь ноги. С другой — трансформаторная будка. К будке Юлька отступает, отступает, чувствуя тошную безнадёжность. Загнали в угол — и приближаются.

Юлька ещё трепыхается, сопротивляется ещё, тянет руки, пытаясь как-то удержать их, остановить:

— Ребята, не надо!

А Зёма ухмыляется и выщёлкивает лезвие ножа:

— Надо, сука!

Ох, дурак… жалость расползается мокрыми ошмётками.

— Ну пожалуйста… ребята… не подходите, пожалуйста…

Пока между ними и Юлькой есть какое-то пространство, пока не трогают, не прикасаются — ещё можно оттянуть, погасить, остановить, но…

Идиот-Прыщ, шестёрка, вечный прихлебатель, выслуживается перед Зёмой, делает быстрый шаг и бьёт Юльку кулаком по лицу.

Она отлетает назад и впечатывается спиной в стену, но уже не чувствует боли — только вкус крови во рту. Кошмарный прожектор внутри вспыхивает в полный накал, превращается в сонар, в рентген, выжигает и жалость, и страх.

Юлька выпрямляется и смотрит. Улыбается окровавленными губами.

Кодла Зёмы замирает, но уже поздно.

— Какой ты, Прыщик, молодец, — говорит Юлька медленно, и голос звучит не умоляющим кудахтаньем, а тяжёлым медным звоном. Погребальным набатом. Сильно. — Поймал. Судьбу. Ну давай, держи в обе руки. Я вижу. Ви-ижу, сопля ты жалкая. Мозги твои на асфальте. На-адо же, сколько у тебя мозгов, а так сразу и не скажешь!

И хохочет.

Её хохот настолько страшен, что Серый пятится и шепчет:

— На хрен, на хрен, я пошёл, я уже ухожу…

А у Прыща вытягивается пятнистая морда, и он бормочет:

— Ой, бля, заткнись!

— Ты, Прыщик, космонавтом быть не хотел? — хохочет Юлька, ужасаясь собственным словам, но замолчать не может — иначе свет чудовищной правды разорвёт изнутри. — Будешь! Полетаешь! С восьмого этажа, а-ха-ха!

Зёма бьёт её в живот носком ботинка. Юлька сгибается, но не чувствует боли и не отводит взгляда. Её почти нет, есть только адский прожектор внутри, она сама — беспощадный луч.

— Зёмин, радость моя! — хохочет из её разбитого рта медный чужой голос. — Твой братец перед смертью обблевался и обосрался — и с тобой то же будет. Все кишки выблюешь, аж скоряки удивятся!

— Ведьма! — шепчет Зёма белыми губами.

«Струсил!» — хохочет то, что внутри.

— Ну, что ж ты? — хохочет тварь, в которую превратилась Юлька. — Давай, убей ведьму, ну?! Переживёшь меня на пару дней, а-ха-ха! Ты, малыш, ничего не кушай и не пей: отра-авишься!

Юльке вдруг становится хорошо и легко. Она больше не пытается заткнуть, заглушить этот голос изнутри, она улыбается Зёме почти радостно и идёт навстречу ему.

— Зёмин, — говорит тварь изнутри издевательски, — что ты замер-то? Обгадился раньше времени, да? Страшно убивать? А умирать тебе не страшно, падаль ходячая? Ведь то, что ты ещё ходишь, одна видимость, умора!

Юлька готова. Но Зёма передумал. Он опускает руку с ножом и пятится. Слабак. Тряпка. Трус. Юлька идёт на него, хохоча и встряхивая волосами, а он пятится и пятится, а Серый уже смылся, а Прыщ чуть не соскальзывает в траншею и с трудом ловит равновесие. Юлька входит в мутный луч фонаря, Прыщ орёт — и в этот-то момент рядом и визжат тормоза.

И какая-то тётка кричит:

— Ребята, всё, остановитесь!

И все останавливаются.

* * *

Это поразительно.

Голос у этой тётки — как у училки из старого кино, про пионеров. Чистый, спокойный, правильный голос. У настоящих, некиношных училок такого голоса не бывает. Но дело даже не в этом.

Тётка приказала — и луч радара, который жёг Юльку изнутри, гаснет, будто кто выключателем щёлкнул. Отпускает. Из тела словно выдёргивают стальной стержень — и Юлька валится тётке на руки, пачкая её плащ уличной грязью и кровью.

А кодла Зёмы стоит, как громом поражённая. Тупо стоят и пялятся, у Прыща челюсть отвисла, у Зёмы глаза — пустые стекляшки. Спят стоя.

Офигеть.

— Молодцы, — говорит тётка. И продолжает. Тон — спокойного приказа. — Меня не видели. Машину не видели. Юлю не видели. Ничего не помните. Саша, больше не надо лазать на крышу. Славик, тебе нельзя пить спиртное. Повторите.

— Вас не видели, — гнусят оба, словно тяжело обдолбанные. — Машину не видели. Юлю не видели. Ничего не помним.

Прыщ вякает:

— Мне больше не надо лазать на крышу.

А Зёма еле выговаривает:

— Мне нельзя пить спиртное.

Юлька, полулёжа у тётки на плече, тихонько удивлённо присвистывает.

— Идите домой, — отпускает тётка, и оба отморозка медленно, спотыкаясь, как зомби, бредут прочь. А тётка обращается к Юльке. — Идти можешь? Недалеко.

Машина — видавшая виды «Нива» — в двух шагах. Юлька, цепляясь за руку тётки, делает эти два шага. Живот ужасно болит, грудь болит, болит разбитое лицо. Тётка помогает ей сесть на заднее сиденье, садится рядом, говорит кому-то впереди:

— Поехали.

Кто впереди — Юлька не понимает. Какая-то серая тень, не всмотреться. Но Юлька и не всматривается, она ужасно устала.

Тётка гладит её по голове, по плечам, кладёт руки ей на живот — и Юлька расслабляется и расслабляется, боль отпускает, уходит, остаётся только тошная тоска.

— Вы гипнотизёр, что ли? — говорит Юлька, с трудом шевеля губами.

— Почти так, — улыбается тётка. — Зови меня Зоя Львовна или тётя Зоя… или просто Зоя, если хочешь. А ты — Юля Проскудинова, да?

— Юля Паскудинова, — Юлька делает усилие, поднимает голову, стряхивает блаженную полусонную истому. — Нахрена я вам сдалась, тё-те-чка Зоечка? Чё, думаете, если их загипнотизировали, то ничего не будет, да? Будет! Я знаю!

Юльку снова начинает трясти. Зоя кладёт ей руку на плечо, озноб стихает, но изнутри идёт тихая холодная давняя злоба:

— Зря спасали, — говорит Юлька. Лижет разбитые губы, вкус крови придаёт сил. — Я всё равно жить не буду. Меня, знаете, как это всё достало, мне, знаете, как всё насточертело, настошиздело, знаете, как?! Я только этих придурков не хотела впутывать, но жить и всё это видеть… Я не могу, не хочу всё это видеть! И говорить не хочу, ясно вам?! В смысле, чтобы оно через меня говорило… что оно там… ад, наверно…

— Дикий талант, — негромко говорит Зоя, покачивает Юльку, как папа в детстве. — Тяжёлый талант.

— Талант, — огрызается Юлька. — В жопу такой талант. Что я им — бинокль? Оптический прицел? Это же они смотрят на людей из меня — и решают. Я вижу — и они видят, и решают, и говорят через меня. Я им что, гаджет?! Инструмент я им, да?!

— Кому?

— Тем, кто смотрит из меня, — Юлька злится, а слёзы текут сами. — Тварям. Я им прожектор? Освещаю людей, да? Скажи, если бы не видела я, они увидели бы? Если бы я эти смерти не видела, они бы случились или нет, а? Во-от! Я же как магнит, я как снайперская винтовка! Зачем мне жить, а? Людей убивать?

Зоя достаёт пачку салфеток, вытирает Юлькино лицо. Юльке хочется отмахнуться, но от прикосновений Зои явственно уходят злое напряжение и боль, только всхлипы встряхивают, как электрические разряды.

— Редкий талант, — говорит Зоя ласково. — И ценный. Ясновидение — очень ценный дар. Тебе надо учиться с ним жить, учиться его контролировать, а не нарываться на страшные беды, Юля.

Юлька моргает. Смаргивает волну покоя, от которой слипаются веки.

— Можете типа научить? Лучше научите вообще не видеть, — и изнутри снова поднимается яростный огонь. — Когда папу убили, меня никто, никто не слушал! Я орала, что папа умирает, папа умирает, а мать мне — тряпкой по морде, не мели, мол, глупостей! Всё бесполезно, всё бесполезно! И менты сказали, что он упал по пьяни, а я видела, я видела, его бутылкой! По голове бутылкой! Всем похер, похер! Ничего нельзя остановить, ничего!

Но сил мало, а вспышка забирает последние.

— Это было первое проявление дара, да? — спрашивает Зоя, поглаживая Юльку по плечу. — Когда погиб твой папа?

Юлька кивает.

— Тебе было лет двенадцать?

— Одиннадцать, — Юльке тяжело ворочать языком, но хочется ответить.

Зоя — для взрослого неплохая. И потом, она слушает и понимает. Не издевается, не глумится, не ржёт и не говорит, что место Юльки — в психушке. Вытирает Юльке слёзы, грязные потёки с лица. Достаёт из сумки на сиденье бутылку воды, даёт попить.

Добрые руки. Почти небывалое дело.

— Я не хочу контролировать, — бормочет Юлька, борясь со сном. — Я вообще не хочу, не хочу… зачем мне? Почему ни у кого нет, а у меня… Страшно же… противно и страшно…

— Поспи, Юля, — говорит Зоя. Кладёт себе на колени маленькую упругую подушку. — Положи голову, не стесняйся. Всё будет хорошо.

— А куда едем? — спрашивает Юлька, но засыпает раньше, чем Зоя успевает ответить.

* * *

Юлька просыпается, а машина стоит.

Дверца открыта, воздух свежий, холодный. Чудесный воздух: пахнет пригородом, деревенским запахом — деревом, лесом, дымом и чистым снегом. Юлька даже вспоминает, что скоро праздник… она совсем забыла. Где там эти новогодние сказочки…

Вокруг — освещённое фонарём пространство, в пятнах света и глубокой чёрной тени ничего не понять. Но слышно, как Зоя говорит кому-то:

— Юлечка Проскудинова, четырнадцать лет, по нашей картотеке — ясновидящая. Наблюдать издали больше нельзя: жестокие конфликты с окружением, сегодня едва до поножовщины не дошло. Плюс депрессия, страхи, суицидальные настроения…

— Надо сообщить родным? — спрашивает какой-то мужик.

Мать обойдётся, думает Юлька, но Зоя говорит:

— Да. Оформляем как официальную воспитанницу интерната, так и сообщи. Её избили, ей нужно прийти в себя, поесть и помыться.

— Медицинская помощь? — спрашивает мужик.

— Ничего серьёзного, — говорит Зоя. — Я справилась сама.

Правда справилась, удивлённо думает Юлька. Ничего не болит, только клонит в сон. Там, в воде, в бутылке, лекарство было, что ли… или Зоя ещё и лечит гипнозом?

— Проснулась, спящая красавица? — спрашивает другая тётка. Старше Зои, толстая, над круглым красным лицом — волосы пёрышками. Смешная. Незлая на вид.

— А вы кто? — спрашивает Юлька.

— А я — хозяйка, — говорит тётка, широко улыбаясь. — И няня. Зови тётей Лерой или Валерией Анатольевной. Пойдём, поешь.

Голод вдруг, без предупреждения, лупит кулаком в живот, как гопник из подворотни — Юлька чуть не сгибается снова.

— Спасибо, тётя Лера, — ну какая она Валерия Анатольевна, честное слово…

А дом совершенно не выглядит казённым. Ни на интернат, ни на ещё какое учреждение не похож, просто — громадный деревенский дом, деревянный, вроде двухэтажный. Никакого забора, только кусты растут и условные ворота, тоненькая прозрачная решёточка. В таких местах силком не держат.

Юлька входит за тётей Лерой. Ей спокойно.

А в доме пахнет сухими травами, немного пылью и деревом. И вид такой, будто дом старинный, какой-нибудь там терем, но ведь видно, что всё кругом новое и чистое, что построено недавно. И почему кажется старинным, Юлька не понимает.

Прошли немного — и пахнет едой, так, что снова сводит желудок. Столовая довольно большая, но меньше, чем в школе. Чисто, даже уютно; всё деревянное или плетёное из грубых сероватых ниток. На столе, в большой банке, пара сосновых веток, седых, как морозом тронутых, на них висят несколько маленьких шариков и серебристые нити «дождика». Тонко пахнет хвоей и сосновой смолой, детский запах — толкает в сердце. Юлька присаживается на гладкий деревянный стул — и тётя Лера приносит еду! Много! Картошку с мясом! Оладьи с вареньем! Молоко!

Юлька вспоминает, что надо сказать «спасибо», когда на тарелках остались крошки. Тётя Лера смеётся:

— Ну что, уже не помрёшь с голоду, а?

Юлька мотает головой. Ей странным образом спокойно. Она уже может думать.

— Сейчас Золушка придёт, покажет, где живут наши новенькие, — говорит тётя Лера.

Золушка, ага, думает Юлька. Тогда я — Красная Шапочка.

По джинсине карабкается неожиданный котёнок, такой пушистый, что почти кубик. Из кубика торчат только кончики ушей и лапки; глаза — серо-голубые пуговицы с узеньким чёрным стежком зрачка.

— Отстань, Маркизик, — говорит тётя Лера.

Юлька берёт его в руки:

— Маркизик! Ты чего, кот? Голодный или что? Дуралей пушистый… — чешет шейку под пухом.

— Привет, красивая! — окликают от двери тонким и довольно пронзительным голоском.

— Золушка, — говорит тётя Лера, — это Юлечка. Проводи её к спальням.

Тётя Лера скрывается в кухне, гремит оттуда посудой. Юлька с досадой поворачивается.

Девчонка-цыганка, в длиннющей, ослепительного апельсинового цвета юбке и голубой кофточке с воланами и стразиками, черномазая и лохматая, чуть младше самой Юльки, стоит в дверях, радостно улыбается.

Юлька морщится, с неохотой отпускает котёнка на пол.

— Золушка… пошла отсюда. Не терплю воровок.

Ожидает, что цыганка разорётся, но та огорчается, отступает на шаг, склонив голову набок.

— Красивая, не сердись, э… Золушка у тебя ничего не крала…

— Да все вы! — огрызается Юлька. — Не крала, не крала, а потом украдёшь. Ваши только и умеют, что красть и торговать наркотой, можно подумать, я их не видела…

— Золушка не торгует, нет, — лепечет цыганка, прижав руки к груди. — Не может. Красивая, я смерть вижу, из табор ушла, потому что смерть вижу…

Её громадные чёрные глазища в мохнатых ресницах полны слёз — и до Юльки вдруг доходит. Раздражение пропадает мгновенно, будто кто спичку задул.

— Слушай, ты не плачь… Золушка… — и улыбается. — Малышка, а ты как смерть видишь?

Золушка вздыхает:

— Паутина на лицо. Пауки на лицо. Просто паутина — смерть долго не будет, а пауки ползают, заползают в глаза, в нос заползают — скоро смерть. Завтра смерть.

Юлька усмехается:

— Ну… это ещё ничего.

Золушка трясёт лохматой головой:

— Наркотику продавать не могу. Я дам дурь ему — а пауки лезут из глаз, лезут из рта… — и в ужасе жмурится. — Мама меня била-била…