Читаем Чагинск онлайн бесплатно
Чагинск
Виктор — молодой писатель, прославившийся одним романом и вынужденный зарабатывать на жизнь заказными книгами для чиновников, — даже представить себе не может, чем обернется его командировка в маленький провинциальный Чагинск. В лесу бесследно пропадают два местных мальчика. Поиски не дают ничего. Да и не особо ищут детей: среди болот, оврагов и мхов живо предание о Шушуне, который забирает себе человеческие подношения. Виктор в компании с друзьями ищет реального преступника, но реален ли Шушун? Или он настолько растворен в пространстве, что может быть в каждом из обычных горожан?«Чагинск» — первая книга дилогии. Об исчезновении, поисках и жертвах.«История, невольным свидетелем и участником которой я стал, не отпускает меня и сейчас, по прошествии без малого двадцати лет. Более того, картины того странного и страшного лета стоят у меня перед глазами, и я не могу избавиться от чувства, что они меня преследуют. За мной словно тянется звенящая нить, за которую я неосторожно зацепился на берегу далекого Ингиря, давит, не дает покоя, непостижимым способом преследует сквозь время, и то, что случилось тогда, стоит у меня за спиной сегодня. Нельзя сказать, что те несколько дней капитально разрушили мою жизнь, однако, она определенно свернула со своего собственного пути. Во всех своих неудачах и ошибках я вижу тень того июня, в каждом поражении — след того поражения, то хорошее, что сбыться могло, но не сбылось и не сбудется никогда. То лето было последним моим летом, с тех пор я шагаю сквозь осень, и тропы мои всё короче и короче. Меня пугают новые дни, в шагах дней уходящих я слышу безнадежность, и исправить ничего нельзя, с этим я давно смирился. Однако, я хочу понять. Я хочу понять, кто именно стоял за этим. И здесь дело даже не в справедливости. В год в России пропадают тысячи. Некоторых находят, других находят позже. Остальных не находят никогда. Что происходит с этими людьми, остается тайной. В июне две тысячи первого года я соприкоснулся с тайной, и тайна меня отравила. Тогда я лишь почувствовал, на краткий миг ощутил, но сегодня я уверен — тогда единственный раз в жизни я столкнулся с настоящим злом. И, похоже, это зло поставило на мне глубокую пробу…»Новый роман Эдуарда Веркина, известного автора подростковой прозы, а также автора бестселлера «Остров Сахалин» — это опус магнум, целый мир, в котором отразилось наше настоящее и прошлое. Чудовища из детских сказок существуют. И они идут за тобой…«Стивен Кинг в гостях у классиков русской литературы. Эдуард Веркин раскладывает литературную традицию на фишки Lego и собирает из них абсолютно оригинальное произведение. Смешной, страшный и одновременно грустный роман, в котором жизнь пугает едва ли не больше смерти». — Наталья Кочеткова, книжный обозреватель Лента. руВ книге присутствует нецензурная брань!
Серия: Провинциальная трилогия
Проза / Современная русская и зарубежная проза© Веркин Э. Н., текст, 2022
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
— Мой дед вырезал «Калевалу» на рисовом зерне, — похвастался Хазин.
Второй роман так и не взлетел.
Когда восемь попыток первой главы были убраны в правый нижний угол рабочего стола в многозначительном сантиметре от корзины, я понял, что это от настоящего. Настоящее время до́лжно смотрелось в «Пчелином хлебе» — особенно в экспозиции и в финале, оно изящно подламывало четвертую стену, сообщало тексту обязательную русскую глубину и напряженную европейскую округлость, шептало на ухо читателю, свойски подмигивало критику, рисовало между строками пространство и воздух, легкость; с зомби такие штуки не прокатывали.
Зомби категорически не желали действовать в настоящем, предпочитали прошедшее, иногда вынужденно смиряясь с будущим. Софья Романовна Спасская, ее бестолковая дочь Нюта, незадачливый, но уютный Нютин жених Савва с наивной признательностью впитывают ладонями тепло нагретых древним солнцем римских улиц, рассуждают об урожае девяносто шестого, ощущают на языке терпкие иглы бароло и одновременно упоительное сиротство в душе, они покорны умелой руке композитора; зомби же благодарны гораздо менее. Собственно, зомби вообще исключительно неблагодарны.
Чагинск, двенадцать тысяч жителей.
— Мой дед вырезал «Калевалу» на рисовом зерне, — повторил Хазин.
Пожалуй, врет, подумал я. Непременно врет. Рисовое зерно слишком мало, а «Калевала» все же объемная. На желуде, вероятно, можно.
— Почему именно «Калевалу»? — спросил я.
— Я же финн, — ответил Хазин.
У Чагинска нет даты основания. Краеведы, ссылаясь на раскопки стоянки «Ингирь-2», однозначно сходятся на уверенном домонголе, хотя в письменных источниках о поселении никакого упоминания найти не удалось, в годы же подъема Княжьего Погоста и Галича Мерьского удел сей был дик, безначален и пуст.
На картах Шуберта отмечено урочище Чаги, это первая половина девятнадцатого века. Тогда здесь располагались пост лесничего, будка смотрителя переправы, ямы дегтеваров и углежогов.
— Он начал работать на просяном зерне, но в процессе ослеп, — сказал Хазин. — Поэтому на рисовом. Оно хранится в музее Сольвычегодска, там отличный зал миниатюристики.
Врет, окончательно убедился я. Хазин неплохо врет, однако в музее Сольвычегодска нет отдела миниатюристики, я знаю.
На атласе Ильина обозначено уже село Чагино, а в записках путешественника Ухтомского, датируемых царствованием Александра Третьего, упоминаются церковь в этом селе, водонапорная башня при вокзале, грузовой двор и концессионная лесопилка.
В тысяча девятьсот восемнадцатом, когда Ярославль, Рыбинск и некоторые ходы Северных железных дорог оказались в очаге антибольшевистского мятежа, в Чагинске формировалась рота революционных путейцев и заседал Исполнительный комитет, в честь него впоследствии назвали новый постоянный мост через Ингирь, а в честь командира революционных железнодорожников Павла Любимова — улицу.
— Жарко, — заметил я.
В годы войны в Чагинске работал крупный оборонный завод и размещался лагерь военнопленных.
Хазин проверил пальцами подмышки, под правую сунул половинку газеты, прижал.
— Юморист Сергей Остапенко во время гастролей в Ростове поссорился с организаторами и в знак протеста справил большую нужду в раковину гостиницы, — прочитал Хазин из второй половины газеты.
— Неплохо, — согласился я.
Статус города присвоен в тысяча девятьсот пятьдесят третьем в связи с увеличением населения и в ознаменование военных заслуг.
— В Саранске местные сатанисты собирались инфильтроваться в областное Управление внутренних дел, — сообщил Хазин.
— Зачем? — не понял я.
— Не написано… Лично я склоняюсь…
Хазин задумался, достал из-под мышки газету, брезгливо скомкал, чуть подергивая носом.
— Думаю, это идиотократия. Я, кстати, знал одну сатанистку.
В семьдесят шестом Чагинск стал третьим по численности городом области.
Хватило страницы блокнота: на первое время информации достаточно, даже больше, чем требуется, я подчеркнул революционных путейцев и мост им. РИКа, обвел змейкой сторожку дегтеваров.
— В сущности, все идиоты, — сказал Хазин, отбросив газету на обочину. — Это факт, с которым не поспоришь, иначе нельзя. Тут действительно была избушка углежогов?
— Дегтеваров, — поправил я. — Или дегтярей. Углежоги южнее, здесь дегтяри, здесь береза. Деготь делают из березы. Ты вообще знаешь, что такое деготь, Хазин?
— Деготь помогает… — Хазин понюхал пальцы. — Вроде бы от наружных болезней… А чага от внутренних… Тебе не кажется, что у дотторе Крыкофф кожные болезни? Он чешется все время, оглядывается, отряхивается как…
Хазин сбился, я не удержался и, секунду подумав, добавил:
— Как енот. Енот из контактного зоопарка имени Карла Линнея.
Хазин принял подачу:
— Утконос из бесконтактного зоопарка имени Карла Густава Юнга.
В принципе, неплохо, но не стоит усугублять, жарко, не надо форсировать, лучше попридержать, и добавил:
— Шелудивых в Валгаллу не имут.
— Да, Крыкову помог бы деготь, — не услышал Хазин.
Он открыл кофр, задумчиво разглядывал и перебирал тяжелые объективы.
— Но местные дегтевары уже давно не те. — Хазин примерил на байонет широкий угол. — Я обошел центральные магазины — и нигде нет ни дегтя, ни вазелина, ни туфель с квадратными каблуками. Ты уверен?
— Да, думаю, здесь все-таки был центр дегтеварения, — сказал я. — Чагинский деготь славился в России и за ее пределами. Его экспортировали во Францию, сорок тысяч ведер ежегодно. Он получил вторую золотую медаль на Парижской выставке в номинации «Лучший креозот, олифа и деготь»…
— Погоди, запишу, — перебил Хазин, старомодно подышал на карандаш. — Лучший деготь в центральных губерниях производился именно в Чагинске… Ручку надо купить…
— Кто, кстати, изобрел деготь?
— В каком смысле? — теперь Хазин перебирал светофильтры.
Смотрел через них на меня: синий, желтый, антиблик.
— Ну кто конкретно принес его людям? — уточнил Хазин. — Прометей — огонь, Фарадей — электричество, а Бенардос — электросварку, братья Люмьер — кинематограф, а деготь? Кто придумал деготь?
С Бенардосом в прошлом году было легче, богатой судьбы человек.
Хазин сложил губы хоботком — чтобы получился сухой выдох, — сдул с холодного синего фильтра пылинку.
— Думаю, у дегтя безымянный изобретатель, — сказал он. — Джон До. Кузьма Кузьбожев. Безымянный изобретатель, но… Чагинский деготь отличался повышенными эксплуатационными качествами. А?
— Возможно, — согласился я.
— Несомненно… Слушай, а возможно, чтобы деготь изобрел наш Чичагин?
— Вряд ли, — сказал я. — Он все-таки адмирал. Ученый, культуртрегер, а деготь — это народная сила… Хотя…
Ломоносов умел и в рифму, и в закон Ломоносова — Лавуазье.
— Он мог его популяризировать, — сказал я. — Он же адмирал был. Наверняка этим дегтем пропитывались борта фрегатов, одержавших ту самую победу над шведами… или лучше над турками?
— …Адмирал Чичагин — владыка дегтя… — записал в блокнот Хазин.
— Вычеркни, — посоветовал я. — Повелитель дегтя — это смешно, Хазин.
— Какая разница? Эти книги все равно никто не читает. Главное, чтоб под обложкой была фотография Механошина. А адмирал Чичагин, деготь, ерши… Всем на это плевать.
Хазин прав, плевать. И добровольно никто не читает. Дарят библиотекам и почетным гостям вместе с магнитиком, ежедневником и кружкой. А почетные гости забывают в автобусах, в аэропортах и на вокзалах. Такова незавидная участь локфика.
— Витя, в прошлый раз ты написал, что основателем Княж-Погоста был внебрачный сын Андрея Боголюбского, — сказал Хазин. — Никто и не заметил.
— Ну, теоретически…
Я попытался вспомнить историю, но вспомнил только то, что у Андрея Боголюбского имелись проблемы с позвоночником, что он отличался неукротимостью в мечевом бою, что, судя по его архитектурам, тяготел к прекрасному. Росту же был ниже среднего.
— Все-таки лишнего лучше не городить, — заметил я. — Здесь не тот случай.
Незавидная, но великая участь.
Хазин отмахнулся.
— Случай всегда тот, — сказал он. — Всегда. Вить, чего ты дергаешься-то? Материал кое-какой есть, городок вроде симпатичный — считай, полдела сделано.
Полдела да. Текст, правда, не идет, но это в локфике случается.
— Или это… — Хазин ухмыльнулся. — Старые раны болять? Дым отечества?
— Не болять, — ответил я. — И не дым. Поехали лучше.
Хазин повесил камеру на бок, завел двигатель, «шестерка», скрипя, двинулась по Типографской.
— Надо работать по обычной схеме, — рассуждал Хазин. — От славного прошлого к славному будущему. От дегтя к предприятию «Музлесдревк», от старой водокачки к новой водокачке. И не забываем ершей!
Хазин указал на плакат с гербом, украшающий стену типографии. Ерш на плакате выглядел весьма себе рококо. А Хазин пребывал в хорошем настроении.
— Мне кажется, что роль ерша у нас недооценена, — рассуждал он. — Собственно, вспоминается «Сказ о Ерше Ершовиче», ну и еще что-то там… А зря. С ершом можно в принципе работать. Хотя наш народ, конечно, больше любит мышь.
— Наш народ любит мышь? — удивился я.
— В широком смысле да. — Хазин притормозил, сделал несколько снимков холодным фильтром: гостиница, сбербанк, «Хозтовары», «Парикмахерская». — В том же противостоянии мыши и кота народ отождествляет себя, безусловно, с мышью. Мышь — это маленький человек, Акакий Акакиевич. Кот же — стихия насилия, власть, империум, погром. И народ едет в тот же Мышкин и с вызовом покупает красную глиняную свистульку, потому что народ — стихийный бунтовщик. Читай Пушкина, там про заячий тулуп и мосье Швабрина.
Уолт Дисней, подумал я. Швабрин, кажется, сволочь, после обеда Хазин, случается, утомителен.
— Тогда покровитель Мышкина — Уолт Дисней? — спросил я.
Хазин задумался, проверил вспышку, двинулся дальше.
— Надо, кстати, подкинуть им идею, — рассуждал Хазин, руля. — Пусть мышкинская мэрия бьет челом в «Маус Хаус», как там… «не растекаясь мысью по древу, вычерпнет Дон своими шеломами…».
Я с сомнением хмыкнул.
— Только не говори, что по древу можно растекаться мыслью, — сказал Хазин.
— Но и мышью тоже растекаться нельзя, — возразил я.
— Мысью как раз можно. Знаешь, есть такие лесные древесные мыши, мелкие, но чрезвычайно шустрые, меня такая в детстве укусила… Мысь, короче. Слушай, я понял! В русской культуре нет сказок про мышей!
— И что?
Заныли зубы и голова. Хазин не унимался.
— И вот почему. Мышь — безусловный носитель протестантской парадигмы, — вывел Хазин. — Несколько отстраненный элемент, чуждый. Мышь крадется вдоль стен и крадет зерно, мышь распространяет инфекции, мышь грызет проводку бомбардировщика «Максим Горький», мышь — безусловное зло. Но нам почему-то многие годы внедряли ее позитивный образ…
— Хазин, — попросил я. — Ты противоречишь сам себе.
Нет, он не унимался:
— Ерш напротив — явный государственник, он выступает прямо и гордо, с открытым забралом! Я думаю, нам надо это подчеркнуть!
— Не надо, Хазин, — попросил я. — Не надо.
— Почему?!
— Ты же не знаешь, кто на самом деле книгу заказывал, да? А может, ее протестанты заказывали?
— Это Механошин-то протестант?! Ты его рожу видел?
Хазин наблюдателен.
— Механошин, может, и не протестант. Но вряд ли книгу заказывал именно он.
— Думаешь, Светлов? — тут же зацепился Хазин.
Я промолчал. Теоретически мог и Светлов.
— Ладно, — согласился Хазин. — Но я бы на твоем месте об этом подумал…
— А как быть с чагой? — спросил я.
— Чага — второй камень, на котором зиждется здание чагинской истории. Здешняя чага — самая лучшая. Чага от чего, кстати?
— От всего, — сказал я.
— Я так и знал.
Хазин попилил ногтем зуб и добавил:
— Тут у них День города скоро.
— И что?
— Может, я свалю, а? Домой смотаюсь на денек. Сам знаешь, я эти карнавалы не очень…
— Надо будет поснимать, — возразил я. — Для книги может пригодиться.
— Поснимай сам, Вить, это не сложно, знай дави на кнопку!
— Не, я один отдуваться не собираюсь.
Хазин принял к обочине и затормозил, скептически сфотографировал нарисованную женщину в окне «Парикмахерской».
— Твой дед вырезал «Калевалу» на рисовом зерне, а ты соскочить хочешь?
— Буквально на три дня! Витя! Устал, честно! Носимся как бобики же…
Я с Хазиным был отчасти согласен, проект разворачивался сумбурно и бестолково, но с Крыковым всегда так. Много пафоса, беготни, нелепых скачек и диких идей, но результат, как правило, вполне.
— Мне несколько непонятно, куда качать? Куда мессир Крыков ведет нашу плоскодонку?
— Хазин, не мельтеши, — посоветовал я. — Собирай материал. За тобой фото, за мной текст, все просто.
Мы сидели в машине на углу Типографской и Любимова под шелудивой акацией, в пестрой тени, в масляном запахе желтых цветов. В восемь лет я нарвал таких кружку с горкой и съел, зачем — не вспомнил, кажется, на спор с Федькой, потом меня тошнило рыжим.
Типографская зарастала, сирень разошлась вдоль заборов, подъела тропки и подбиралась к асфальту, хлопала проезжающие машины кистями, но не пахла — год акации. Мне нравилось это место. Раньше здесь стоял ларек, в нем принимали стеклотару и продавали лимонад, сейчас пустырь. То есть плешак, засыпанный кочегарным шлаком. Удобно сидеть и смотреть: по Центральной едут в мэрию, по Любимова за РИКовский мост.
— Думаю, надо качать от обороны, — предложил я. — Наш сабж — один из символов обороны страны, а здесь, в Чагинске, работал снарядный завод. Здесь реально ковалось оружие победы. Без сомнения, это неслучайно. Можно сказать…
Я потер виски: с ходу не придумывалось, чертов Хазин инфицировал голову «Калевалой» на рисовом зерне, я пытался отогнать этот образ и мысль: на каком именно — длиннозерном или кубанском?
— Можно… Здесь, кстати, до сих пор военные склады расположены, там, на другой стороне.
— База?
— Да какая база, старье всякое догнивает. Если…
— А если им новый герб предложить?! — вдохновился вдруг Хазин. — Вот так, примерно…
Хазин быстренько набросал в блокноте макет.
Озорная рыбка, похожая на ерша. Над рыбкой выпуклый холм и город на нем. Над холмом боевая перчатка.
— Как?
— Надо еще поработать, — посоветовал я. — С одной стороны перчатка словно пытается сграбастать город, а с другой — будто показывает зрителю дулю.
— С перчатками вообще сложно, — заметил Хазин.
— Работать надо. И почему именно рыба в центре? Где чага, где шестеренка?
— Чагинск — столица русского ерша, — сказал Хазин. — Так говорил… Аксаков?
— Сабанеев, скорее. «Столица ерша», кстати, двусмысленно. А нам надо, чтобы без возможных толкований. И зачем нам ерш, мы ведь договорились — столица чаги. Это исторически верно.
— И про ерша верно, — возразил Хазин. — Здесь водились самые крупные и жирные ерши.
— Но город-то Чагинск?!
— Что-то я запутался, — поморщился Хазин. — Предлагаю на сегодня закругляться.
— Согласен. Надо зайти… Бросить взгляд. Не побоюсь этого слова, простереть.
Я, в принципе, был весьма не против простереть — на утренней летучке Крыков сдержал слово и выплатил аванс.
