Читаем c2e6faf2c699c3ab53935acd39e30e24 онлайн бесплатно

  1

  Я не знаю, что еще припас для меня Господь. Но прежде, чем умру, я хочу записать события того дня, когда Лайош пришел ко мне в последний раз и меня ограбил. Я ждала три года, чтобы записать всё это. Сейчас голос, которому невозможно противиться, требовательно настаивает, чтобы я записала события того дня и всё, что мне известно о Лайоше, потому что это - мой долг, и потому что у меня осталось мало времени. Этот голос ни с чем не спутать, вот почему я ему повинуюсь, во имя Господа.

  Я уже не молода и не отличаюсь крепким здоровьем, и скоро я, должно быть, умру. Боюсь ли я по-прежнему смерти?.... В то воскресенье, когда Лайош пришел к нам в последний раз, я, среди прочего, исцелилась от своего страха смерти. Может быть, время, которого у меня не осталось в запасе, может быть, память, почти столь же безжалостная, как время, может быть, некая особая милость, которая, как учит моя вера, иногда даруется недостойным и своевольным, может быть, просто опыт и старость позволяют мне теперь смотреть на смерть с хладнокровным спокойствием. Жизнь была невероятно добра ко мне, и, столь же невероятным образом, она всё у меня отняла... что еще может случиться? Я должна умереть, потому что таков порядок вещей и потому что я выполнила свой долг.

  Я понимаю, что это слишком громко сказано, и сейчас, написав это на бумаге, чувствую оторопь. За эту заносчивую речь мне однажды придется перед кем-то ответить. Как много времени мне понадобилось, чтобы осознать свой долг, и как я ему противилась, кричала и отчаянно сопротивлялась, прежде чем сдалась. Когда я впервые почувствовала смерть, это, должно быть, стало утешением, потому что я знала, что смерть - это мир и разрешение от уз. Вся наша жизнь - борьба и унижение. О, что это была за борьба! Кто приказал ее вести, и почему от нее нельзя было уклониться? Я делала всё возможное, чтобы ее избежать. Но мой враг преследовал меня. Теперь я знаю, что он не мог поступить иначе: мы связаны со своими врагами, они тоже не могут избежать нас.

  2

  Если я хочу быть честной - а какой смысл в писательстве, если не быть честной - следует признать, что нигде в моей жизни или действиях нет ни следа этого библейского гнева или страсти, или хотя бы неумолимости и рещительности. которые поражали моих случайных знакомых, когда дело касалось моих взглядов на Лайоша и мою личную судьбу. "Я должна выполнить свой долг!" - что за непреклонная выспренная фраза. Мы живем...а потом в один прекрасный день замечаем, что мы "выполнили" или "не выполнили" свой долг. Я начала думать, что великие, решающие моменты, которые во многом определяют нашу судьбу, мы осознаем гораздо менее, чем потом, когда вспоминаем их задним числом и подводим итоги. К тому времени я не видела Лайоша уже двадцать лет, и считала себя неподвластной воспоминаниям. Потом в один прекрасный день я получила от него телеграмму, похожую на либретто оперы - столь же театральную, сколь опасно ребячливую и фальшивую, как всё, что он говорил и писал другим все эти двадцать лет... Телеграмма так сильно напоминала торжественное заявление, была столь явно и отчетливо фальшивой, фальшивой! Нуну была в саду, я вышла с телеграммой в руке, встала на веранде и громко объявила новость:

  - Лайош возвращается!

  Как прозвучал мой голос? Вряд ли я смеялась от радости. Должно быть, я говорила, как сомнамбула, которую разбудили ото сна. Я была сомнамбулой двадцать лет. Двадцать лет я ходила по краю пропасти, изящно балансируя, спокойная и улыбчивая. Сейчас меня разбудили, и я узнала правду. Но у меня не кружится голова. В ощущении реальности есть что-то успокаивающее, неважо, реальность ли это жизни - или смерти. Нуну подвязывала розы. Она посмотрела на меня снизу вверх, из глубин, из глубокого моря роз, сверкавших на солнце, постаревшая и спокойная.

  - Ну конечно, - сказала Нуну.

  И продолжила подвязывать розы.

  - Когда? - спросила она.

  - Завтра, - ответила я.

  - Хорошо, - сказала она. - Я запру столовое серебро.

  Я рассмеялась. А Нуну была серьезна. Позже она села рядом со мной на бетонную скамейку и прочла телеграмму. "Мы приедем на машине", - сообщал Лайош. Из следующей фразы мы сделали вывод, что он привезет своих детей: "Нас будет пятеро", - продолжался текст телеграммы. «Цыпленок, молоко, сливки», - - думала Нуну. «А кто же еще двое?» - думали мы. "Останемся до вечера", - объявляла далее телеграмма, а потом следовала ужасная болтовня, от которой Лайош никогда не мог удержаться, даже в телеграмме. "Пятеро, - сказала Нуну. - Приедут утром, а вечером уедут". Ее бледные старые губы беззвучно шевелились, пока она считала. Подсчитывала стоимость обеда и ужина. Всё посчитав, сказала:

  - Я знала, что он когда-нибудь вернется. Но он не решился приехать один! Привезет группу поддержки - детей и еще кого-то. Но здесь больше ничего нет.

  Мы сидели в саду и смотрели друг на друга. Нуну думает, что знает обо мне всё. Возможно, она знает правду, ту простую окончательную правду, которую мы всю жизнь рядим во множество ярких заплат. Мне это "всеведение" Нуну всегда казалось несколько оскорбительным. Но она была так добра ко мне, и ее доброта была исполнена такой мудрости, была столь простой и сдержанной. В итоге я всегда ей уступала. В последние годы, когда моя жизнь, кажется, была окутана невидимым сырым туманом, она была тем факелом, чей слабый мягкий свет помогал мне не сбиться с пути. Я знала, что приезд Лайоша вряд ли действительно вызовет опасные, ужасающие последствия, так же, как знала, что Нуну пошутила, когда, прочитав первые несколько слов телеграммы, сказала, что запрет столовое серебро. Я подумала, что это уж слишком. Нуну просто дразнит меня. Но в то же время я знала, что в конце концов, в самый последний момент Нуну действительно запрет серебро, и потом, когда про серебро забудут, когда мы обсудим всё, что нельзя спрятать, Нуну всё равно будет где-то поблизости со своими ключами, в своем самом лучшем черном платье, со своими морщинами, со своей безмолвной наблюдительной осторожностью. Но также я знала, что, когда этот момент настанет, никто из смертных не сможет мне помочь, даже Нуну.

  Но всё это было бесполезным знанием, так что вдруг мне стало так легко и весело на душе, словно ничто мне не угрожало. Помню, что шутила с Нуну. Мы сидели в саду, слушали одурманенный гул поздних осенних пчел, долго тихо разговаривали о Лайоше и детях, и о Вильме - моей покойной сестре. Наша скамейка стояла напротив дома, под окном, за ставнями которого двадцать пять лет назад умерла мама. Перед нами росли липы и стояла пасека отца, но сейчас она была пуста. Нуну не любила возиться с пчелами, и в один прекрасный день мы продали все восемнадцать ульев. Стоял сентябрь - мягкие погожие дни. Нас окутывало знакомое чувство защищенности с привкусом крушения и счастья без желания. Теперь я подумала, что здесь осталось, что мог бы забрать Лайош?... Столовое серебро? Смехотворное предположение: чего стоят несколько кривых серебряных ложек? Я посчитала, что Лайошу уже за пятьдесят, на самом деле летом ему будет пятьдесят три. Вряд ли ему чем-то помогут серебряные ложки. Но если такие вещи ему могут помочь, пусть забирает. Нуну, должно быть, посетили похожие мысли. Потом она вздохнула и пошла в дом, оглянулась только на веранде.

  - Будь осторожна, не проводи с ним слишком много времени наедине. Пригласи на обед Лаци, Тибора и дядю Эндре, как каждое воскресенье, когда вы собираетесь помаяться дурью с духами. Лайош всегда боялся Эндре. Думаю, он ему что-то должен. Вспомни, есть ли хоть один человек, которому он не должен? - спросила Нуну и рассмеялась.

  - Они все забыли, - ответила я и тоже рассмеялась.

  Я уже его защищала. А что я могла поделать? Он был единственным мужчиной, которого я когда-либо любила.

  3

  Телеграмма, принесшая весть о радости и катастрофе, пришла в субботний полдень. Я лишь смутно помню день и вечер накануне прибытия Лайоша. Нет. Нуну была права: я больше не боялась Лайоша. Мы можем бояться тех, кого любим или ненавидим, тех, кто слишком хорош, слишком безжалостен или слишком нарочито нас предал. Но Лайош никогда не поступал со мной ужасно, хотя, по правде говоря, он не был и добр ко мне, в том смысле, в каком описывают доброту в школьных учебниках. Предал ли он меня? Нет, я никогда не ощущала предательства с его стороны. Конечно, он лгал, он лгал так же, как воет ветер - с определенной первобытной энергией, с воодушевлением. Он мог сочинить самую прекрасную ложь. Например, он лгал, что любит меня, меня одну. А потом женился на моей младшей сестренке Вильме. Правда, позже я убедилась в том, что он не планировал всё это заранее, что это не был заговор, не был злой умысел - Лайош никогда не совершал умышленно дурные поступки. Он говорил, что любит меня, и я не сомневаюсь, что он именно это и имел в виду, даже сейчас, но потом, так получилось, он женился на Вильме, может быть, потому что она была более хорошенькой, а может, потому, что в тот день ветер дул с востока, или, может быть, потому что этого захотела Вильма. Он никогда не говорил, почему.

  В вечер накануне ожидаемого прибытия Лайоша - я прекрасно знала, что это - его последний визит в этой жизни - я долго не ложилась спать, улаживала различные моменты, готовилась к его визиту, перед сном читала его старые письма. Даже сейчас я верю, это - мое суеверие - и, перечитывая его старые письма, я почувствовала это с новой силой и уверенностью - что у Лайоша есть какой-то тайный источник энергии, он подобен тем маленьким ручейкам, которые вы находите высоко в горах, которые бесцельно бегут вниз по склонам и без следа исчезают в глубинах пещер. Никто не использовал и не направлял эту энергию. Сейчас, перечитывая его письма вечером накануне его возвращения с целью вновь преследовать меня, я восхитилась этим отлаженным механизмом бесцельной энергии. В каждом письме он обращался ко мне с такой энергией, которая тронула бы любую, особенно - чувствительную женщину, на самом деле - даже толпы и массы. Не то чтобы он мог сказать что-то особенно "важное" или я заметила в его идеях какой-то особый литературный дар: его эпитеты были бессвязны, стиль - неряшлив, но его манера письма, голос, который можно было услышать в каждой строке письма, несомненно принадлежал ему, лишь ему одному! Он всегда писал правду, какую-то воображаемую правду, которую только что понял и которой немедленно хотел со мной поделиться.

  Он никогда не писал о своих чувствах или планах, вместо этого описывал город, в котором ему довелось остановиться, столь ярко, что читатель сразу же представлял себе улицы и комнату, в которой Лайош писал это письмо, слышал голоса людей, которые сказали что-то умное или забавное накануне. Конструкцию письма увенчивала великая идея, как раз требовавшая его настоятельного внимания, и всё это - в столь чудесно подлинных выражениях, что читателю это всё казалось сказкой. Дело в том - и даже самый глухой к нюансам читатель мог это почувствовать - что ничто из перечисленного в письме не было правдой, или, скорее, всё было правдой, но не такой, которую описал Лайош. Его описание города было скрупулезно точным, как у топографа, но это был лунный город, Он прилагал невероятные усилия, чтобы оживить эту фальшивую правду. То же самое - с людьми и пейзажами. Всё он описывал с максимальным вниманием к деталям.

  Меня тронули его письма. Наверное - возможно - мы были слишком слабыми для него. Около полуночи в доме резвился сильный теплый ветер. Я встала и закрыла окна. Я не хотела потакать своей женской хрупкости, у меня действительно не было на это времени, но в ту полночь я стояла перед большим зеркалом, которое висело над маминым туалетным столиком, и рассматривала себя в полный рост. Я знала, что еще не стара. По какой-то причуде судьбы я не особо изменилась за двадцать лет, годы оставили на мне всего несколько отметин. Я никогда не была дурнушкой, но обладала не тем типом красоты, который привлекает мужчин. Я внушала им уважение и вызывала некое сентиментальное томление. Благодаря работе в саду и, возможно, обмену веществ я не поправилась, я была высокой, с хорошей осанкой и правильными пропорциями. У меня появилось немного седины, но она была незаметна в моих белокурых волосах - предмете молей гордости. Время прочертило несколько тонких линий вокруг моих глаз и рта, и руки стали не такими, как прежде, немного огрубели от домашней работы. Тем не менее, глядя в зеркало. я видела женщину, которая ждет своего возлюбленного. Конечно, это была смехотворная мимолетная идея. Мне минуло сорок пять лет. Лайош долго с кем-то жил, он даже мог быть женат. Много лет от него не было вестей. Иногда мне попадалось его имя в газетах, однажды - в связи с политическим скандалом. Я бы не удивилась, если бы в один прекрасный день Лайош стал знаменит, или, скорее уж, печально известен. Но скандал быстро забылся. В другой раз я прочла, что у него была с кем-то дуэль во внутреннем дворе казармы, он выстрелил в воздух и не был ранен! Всё это так соответствовало его характеру - и дуэль, и то, что он не был ранен. Даже не знаю, болел ли он когда-нибудь серьезно. Я считала, что у него - совсем другая судьба. Я вернулась в кровать со своими письмами и воспоминаниями, кисло-сладким осознанием ушедшей юности.