Читаем Бывшая Ленина онлайн бесплатно

— Мамуль, привет! С юбилеем вас!

— Ой, Сашенька, золотце, здравствуй! Помнишь, умничка, спасибо тебе. Как ты, не болеешь?

— Не, все нормально. Мамуль, а ты где? Я там вам подарок с курьером отправила, надо, чтобы встретили.

— Ой. А я хотела… А когда он придет?

— Да вот сейчас уже звонить будет. Я специально на вечер заказала, чтобы дома кто-то был. Вы же дома?

— Я это, в магазин… Я сейчас буду, такси беру. Ты чего как-то в нос говоришь?

Простыла?

— Да не, просто холодно, я сквозь шарф.

— В Сарасовске еще холодно? Батюшки. Приезжай домой поскорей, тут уже все цветет почти.

— О да, цветет и пахнет, как это самое. Мамуль, ну ты когда будешь, что сказать-то?

Он к подъезду подойдет.

— Все-все, пять минут. Ну семь. Такси беру и домчусь.

Она домчалась через десять минут и сразу накинулась на какого-то дедка, который имел неосторожность брести мимо дома с большой коробкой и букетом цветов. Саша настолько увлеклась экономией дыхания — сладкая вонь со свалки проникала сквозь шарф и скрученный капюшон, выедая глаза, — что услышала самый финал представления: дедок вскрикивал: «Женщина, что вы хотите?» — а мама громко поясняла: «Я Елена Игоревна, вот паспорт!»

Саша поспешно выскочила из-под козырька подъезда и резко остановилась, чтобы не столкнуться с мамой, которая уже оставила свою жертву и устремилась к дому, озираясь по сторонам и бормоча: «Может, у подъезда». За пару шагов до Саши она, раскинув руки, тормознула, похлопала ресницами и вскрикнула:

— Доча!

Она сгребла Сашу в объятья и принялась мять и обцеловывать ее поверх шарфа и шапки. Саша ужаснулась: маму била крупная дрожь, а из глаз лились слезы.

— Мам, ты что, ну хорошо все, ну не плачь, а то я тоже зареву, — твердила Саша, хотя на самом деле уже ревела, а мама звучно чмокала ее и тискала, время от времени отстраняя, чтобы рассмотреть, неразборчиво промычать: «Красивая какая!.. Приехала, умничка!.. Не предупредила, балда, у нас же и угостить нечем!..» — и целовать дальше.

В себя мама пришла только дома, как только решила, что ребенок голоден, а кормить нечем, и суматошно убежала на кухню, — но и оттуда продолжала выкрикивать экспрессивные лозунги сквозь грохот, стук ножа и шипение масла и каждые полторы минуты выскакивала чертиком, чтобы умильно рассмотреть дочь или обнять ее, чудом не цепляя ножом. Саша хихикала и терпела, отвечая невпопад. Мама все равно поймет и запомнит как надо — она не папа, — а потом еще, как в школе, повторит пройденный урок, перечислив все, что услышала, в логическом и хронологическом порядке, а Саше останется кивать и поддакивать или резко протестовать, чтобы мама не утвердилась в длинной, сложной, логически безупречной и совершенно неправильной версии, вывязанной из слов собеседника, его умолчаний, реакций и собственных додумываний. Саша к этому давно привыкла, не так давно перестала беситься, а за последние месяцы даже соскучилась.

Ничего не изменилось. Дома было пронзительно чисто и очень жарко, зато пахло не улицей, а ванилью и мятой.

Мама усадила Сашу за стол, набуровила с горкой миску щей («Ешь-ешь, раз замерзла» — «Да не замерзла я, просто нос прикрывала, чтобы свалку вашу не нюхать» — «Маме соврала — все теперь, ешь»), выложила на блюдце стопку шипящих еще гренок, села напротив, навалившись грудью на сложенные руки, так, что стол привычно скрипнул, и очень ловко — как только она умеет, ей бы summary для научных сборников писать — пересказала ее, Саши, жизнь в последние месяцы. Саша поперхнулась только на тезисе про личную жизнь, но не успела ни выпалить опровержение, ни просто прокашляться. Мама с улыбочкой продолжила без паузы:

— Никто никого не послал, с Гошей у вас все сложно, но учеба сложней, а вот Максим забыт, я поняла. Ты девушка серьезная, поэтому с матстатом разобралась и все хвосты закрыла. Других почти и нет. Верю-верю, ешь давай. Так что стипендия будет, и вообще денег хватает, за квартиру с Ксюхой платите вовремя, питаешься в столовой, в кафе с подружками ходите, ну и я тебе завтра на карточку чуть подкину, ешь-ешь, а что папа подкидывает, меня не касается, это ваши с папой дела.

— А папа-то когда придет? — спохватилась Саша, отдуваясь. С нее текло, хотя и кофту, и свитшот она сняла сразу.

Мама очень уверенно рассказала, что у папы очередной аврал, так что он всю неделю приходит в ночи. Саша этим вполне удовлетворилась, но черт ее дернул предложить позвонить: узнает, что дочь нагрянула, и сумеет прийти пораньше. Мама, кивнув, взяла телефон и на миг зависла, глядя в экран. Саша поняла, что дело не в одном аврале, и поспешила сменить тему. Не самым удачным способом. Бабу вспомнила.

Мама расплакалась, стала рассказывать, как все было неожиданно, как жаль, что Саша сама приехать не смогла, и как мама простить себе не может — не увидела и не поняла, что бабушка готовится помирать. Никому не сказала, ни мне, ни папе, и делать ничего не стала, даже пытаться.

Саша, держась из последних сил, сказала, что, может, и правильно баба сделала.

Может, и правильно, согласилась мама, скривившись, но вот здесь — она постучала кулаком — жжет и болит. Вылечиться, говорят, шансов уже и не было, только мучилась бы. Но сказать друг другу столько не успели.

— И так же знаем, — пробормотала Саша.

— Когда знаем, когда нет, а сказать лишним не бывает, — ответила мама решительным тоном, не совпадавшим с ее заплаканным лицом. — Особенно когда долго рядом друг с другом… Ой, забыла. Сейчас.

Она вышла из кухни и почти сразу вернулась с красной коробочкой, которую сунула Саше.

— Вот, от бабушки.

Саша открыла коробочку и заревела.

— Мне лет пять было — я их нашла и надеть хотела, а уши еще не проколоты, ходила полдня, вот так у мочек держала. Баба сказала: проколешь — подарю. Помнишь, я тебя потом месяц доставала — пошли прокалывать?

— Ну, теперь, может, проколешь. Или как хочешь, сама смотри — можно в кулончик переделать.

— В два, один запасной. Видишь — не забыла, а ты говоришь, слова. Такое вот, это же всех слов важнее.

— Слова, Саша, тоже важны, тем более — я не договорила, — когда столько лет рядом. Это когда молодой, признаешься в любви и прочем легко и просто, а когда пожил и рядом с кем-то много лет, кажется, что глупо ему рассказывать: я же потому с тобой живу или общаюсь, что люблю-люблю и все такое, чего болтать. И слова истертые, и звучат не по правде. Но если по правде — говорить надо. Мы ж люди, Саш, мы от животных этим отличаемся.

— А-а. Я-то все понять не могла, чем, а вот оно, оказывается, — отметила Саша, отсмаркиваясь.

Мама не смутилась и не возмутилась, конечно.

— Стало быть, не зря приехала — важную вещь поняла. А вот и папа.

Саша, подумав, выскочила в прихожую первой — мама не только пропустила ее, но и задержалась на кухне: еле слышно зашумел кран, и вода плескала.

Папа уже вошел и снимал ботинки. На Сашу он не обратил внимания. Даже головы не поднял. Саше это не понравилось. Неправильно это, не обращать внимания на того, кто тебя встречает, особенно, если заходишь с вонючего холода в тепло, пропахшее щами и гренками так, что хоть ложкой цепляй и ешь.

Саша выразительно кашлянула. Папа не спеша поднял голову и застыл. Глаза у него дернулись и за миг поменялись так, что страшно — чуть ли не в форме и цвете.

Саша хотела что-нибудь сказать, но папа шагнул к ней, сгреб в объятия, чуть сгорбившись, прижался виском к виску и замер, не дыша. Саша покосилась на маму — та стояла поодаль, кивая и вытирая слезы, — и обняла папу в ответ. Плечи и спина у папы под пальто были как из гипса. Пахло от него немножко одеколоном и очень заметно — усталым несвежим мужиком, шедшим сквозь свалку. Здесь, наверное, ото всех примерно так пахло.

— Пап, я вот приехала, — пробормотала Саша, сообразив, что он может простоять так всю ночь — или до обморока, потому что по-прежнему не дышит.

— Санька, балда, — сказал папа тихо.

— Пап, ты голодный, наверное. Пошли, там мама столько всего приготовила.

Папа кивнул, отстранился, снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф и ушел мыть руки.

Саша посмотрела на маму. Мама чуть развела руками и негромко сказала:

— Ну вот так пока. Пошли на кухню, там котлеты еще.

За ужином папа был почти обычный — жадно ел, слушал молча, но внимательно, иногда кивая, пару раз задал уточняющие вопросы, но на маму не смотрел — даже когда она помогла Саше выпутаться из слишком затейливой формулировки. Мама замолчала и отвернулась к окну. Саше стало неловко. Она бодро сказала:

— Я чего приехала-то. Поздравить на самом деле.

Она выскочила в прихожую, извлекла из рюкзака коробку, осторожно выволокла из нее бумажный кокон, оттуда — вазу и торжественно вернулась на кухню.

— Вот. Двадцать лет, фарфоровая свадьба. Я понимаю то, что вы не празднуете, но как человек, который, это самое, имеет большие основания радоваться и так далее — дарю. С благодарностью.

Саша поставила вазу на стол и принялась объяснять про значение рыбок, про аллегории долгого счастья и про мастера. Папа потрогал блестящий бок вазы, кивнул и сказал:

— Лучше бы ты на двадцать третье…

— Очень красиво, Саш, чудо просто, — поспешно заверила мама. — А я про мастера этого слышала, читала то есть. У него выставка в Сарасовске как раз была, там и купила, да?

Саша пожала плечами, глядя на папу. Папа поднял и поспешно опустил глаза, вздохнул и занялся аккуратным сбором оранжевого бульона с донышка в ложку.

— Ну ладно, я помчалась, в общем, — бодро сообщила Саша.

Родители выпрямились, болезненно стукнулись взглядами и уставились на Сашу.

Она торопливо продолжила:

— Ксюшка ждет, мы договорились, у нее с утра там это самое, день факультета, и заодно Масленица, с таким опозданием вот, все сразу, девчонок припахали блины печь, Ксюшка, дурочка, сама сказала, что напечет, а на самом деле нет, потому что не умеет, поэтому меня попросила, ныла, ныла, ну пришлось, короче, так что я сейчас рвану, ей с утра уже надо, я велела все купить, сейчас примчусь, тесто заведем, потом вместе и пойдем на этот день факультета, там программа прямо грандиозная.

— Так у нас же тоже… — начала мама.

— Так не торжества же, а я уже поздравила, да?

— Да, спасибо, очень приятно, — согласилась мама тихо и умоляюще повысила голос: — Переночуй, куда на ночь-то. И электрички не ходят уже.

— Да тут ехать полчаса максимум, а утром и днем как раз дольше будет.

— А у нас и ехать не надо, — неожиданно вступил папа. — Чего спешить-то? Сейчас с мамой вместе напечете, ну или мама сама, да, Лена?

Мама поспешно закивала. Папа продолжил:

— Ей это без проблем, она ж… Да, а с утра встанешь и рванешь к Ксюшке. Места у нас полно, твоя кровать застелена. А хочешь — можешь к бабушке… Бывшая Ленина твоя теперь, так, Лен?

Он требовательно посмотрел на маму. Мама на миг поджала губы, с усилием рассмеялась и сказала:

— Конечно. И ходу тут пять минут, папа отвезет. Пора в наследство вступать.

— Нет! — выпалила Саша, подумала, что надо бы помягче, но не придумала, как, просто повторила чуть тише: — Нет.

И помотала головой.

Мама с папой опять переглянулись так, что стало больно. Мама нерешительно уточнила:

— То есть прямо сейчас уже едешь?

— Ну да, такси же сразу подойдет, да? — Саша открыла приложение в телефоне, несколько раз тюкнула пальцем по экрану и торжествующе констатировала: — Вот, через три минуты, ехать тридцать семь минут, триста сорок рублей, ерунда.

— Так, — решительно сказала мама, вставая. — Обожди вызывать, не три минуты, а чтобы пять-семь. Я котлеты соберу.

— Мамуль, ну какие котлеты, я же к Ксюшке, у нее завтра стол и вообще!

— Стол завтра, а ужинать сегодня, и завтракать тоже, завтра то есть, — отрезала мама. — Щей налить? У меня бидончик специальный есть.

От щей Саша отбилась, от остального не смогла — в том числе и от того, чтобы папа довел ее до такси. В лифте они молчали. Саша сперва пыталась понять, не сильно ли обиделась мама — вроде нет, и обнимала на прощание как обычно, а то ведь она и обнимать, и молчать умеет с особеннейшим значением, не забыли, — потом попыталась как-то завязать узелком на оперативке необходимость позвонить Ксюшке, едва сядет в такси, — а то нагрянет как снег, а у той опять кавалеры, раз соседка свалила, и сиди всю ночь на кухне, чтобы не слушать, как охают и хихикают.

Любоваться, как в трусах на кухню за пивом выбегают, все равно придется. Хотя Ксюшка, конечно, скорее сама на балконе ляжет, чем Сашу обидит. Или между собой и кавалером положит, легко. Девушка с высочайшей оценкой подружеского долга.

Саша усмехнулась и поспешно натянула на нос шарф. Они уже вышли из подъезда. Ветер с вечера переменился, дул теперь не с северо-запада, а почти с юга, так что свалочная вонь должна была ослабнуть — но после домашних ароматов и облегченная версия смрада проткнула Саше переносицу вместе с глазными яблоками.

Настроение упало. А папа добил.

В двух шагах от уже подъехавшего такси он придержал Сашу за руку. Саша решила, что это знак для прощального объятия, но папа отстранился и сказал:

— Саньк, бывшая Ленина правда теперь твоя, ты имей это в виду.

Саша закивала и торопливо пробормотала:

— Ну да, спасибо, но я где, а она тут. Пусть стоит пока, ждет, что ли.

— Ну вот я про это, — сказал папа, странно косясь по сторонам. — Чего ей стоять. Можно же сдать, ты не против?

Саша пожала плечами, а папа продолжал:

— Ну или там другие варианты. Если человек будет жить — ты не против?

Саша насторожилась.

— Пап, какой человек? Знакомый, в смысле? Ну если вам нужно, то ради бога, конечно…

— Может, знакомый. Может, и я сам. Можно?

Он наконец посмотрел на Сашу, и опять глаза его были другими.

Саша сморщила нос, чтобы не заплакать, и хотела спросить: «Пап, ты мне мамку новую нашел, что ли?» — но спросила другое, очень медленно и ровно:

— Пап, ты хочешь, чтобы у меня была семья, дети, муж, и так всю жизнь?

Папа неуверенно улыбнулся, и лицо его снова застыло. Саша пояснила:

— Не сейчас, в смысле, а вообще — то, что с любимым человеком до старости вместе, внуки там и так далее?

— Санька, ты дура, что ли? — уточнил папа. — Что за вопросы?

— Ну вот. И я хочу, честно. Не пугайся, нету пока такого человека, вы первые узнаете, если будет. Но просто… Короче, Лизка мне говорила то, что если родители в разводе, то и дети обязательно разведутся. И она…

— Дура твоя Лизка.

— И она права, наверное. Анька, помнишь, классом старше училась — она в разводе уже, и Кирилл ваш, которого вы мне в пример всё, и… Короче, это правило такое: если родители курят, то ребенок у них может быть некурящим, но на самом деле нет, исключение подтверждает, а курить почти каждый будет.

— Так мы не курим…

— А если родители развелись, то и ребенок разведется. И знаешь, пап, в чем разница между мной и тобой, ну и мамой? У тебя родители не разводились. У мамы тем более, там сложно, я помню. Но если вы разведетесь, то это только ваша вина будет. А если я разведусь — то это вы виноваты. Ты уж прости, но только так получается.

— Саньк, так нечестно, — негромко сказал папа.

— А то, что так — честно? — спросила Саша тоже негромко.

Папа помолчал, с тоской посмотрел на удивительно чистое, не совпадающее с запахом, небо и на окна своего дома, и сказал:

— Не могу я больше, Санька. Ты же видишь, какая она.

— Какая? — спросила Саша зло.