Читаем Былые онлайн бесплатно

Здесь ползает человек-зверь — его некогда добродетельное тело вывернуто наизнанку, обнаженное и бескожее, в плоть прорастают лозы и жилы, в легких распускаются жесткие первобытные перья, узлятся колючей проволокой шипы и ржавь в чреслах. Чувство вины и страх изглодали пальцы, скрючив на них ногти в когти. Заостренные раскопками дома для себя в неглубокой могиле. Он предстает на четвереньках, нагой, и червится по растрескавшейся земле на острых коленках, стертых докрасна тем, как высекают себе опору в почве. Он рыскает в окопе, ослепленный свирепым блеском взрывов. Очередная воющая вспышка вычерчивает зыбящиеся мускулы на спине и руках, густую копну пророка, порченную войной в зудящие космы, забитые грязью, подобно спутанной бороде в слюне и рыжем песке.

Но пугает его лицо, освежеванное шоком.

Глаза полны ужаса во внезапном фосфорном свете. Бесконечно потерянные, навечно в канаве безумного взора, опустошившей череп.

Маленький плешивый художник вносит последние изменения в его выражение, расширяет зрачки, вправляет в прищур их, глядящих в разные стороны, разоблачающих рассечение разума.

Затем отступает от стола, где пишется картина, и кивает себе, потирая подбородок пальцами, заляпанными тушью. Да, почти готово к печати. Тихий шум на другом конце комнаты побуждает поднять взгляд и выволакивает его мысль наружу:

— Говорю — почти готово.

Кто-то или что-то прислонилось к облезлой шторе, насыщенной вонью Лондона. Художник берет картину со стола и поднимает, чтобы продемонстрировать персонажа и подчеркнуть свои слова.

— Я никогда не был таким! — последовал ответ. — Вы застали меня между миров, между верховьем реки до того, как я покинул великий лес, и низовьем — после. Вы ушли и бросили меня одного, а все остальные Слухи отправились в землю дофина, чтобы их разорвали в грязи, в первой из ваших мировых войн, каких будет множество.

Натурщика было трудно понимать, ведь вещал он лексиконом теней. Он еще не освоил человеческий язык. Взамен говорил прямо в разум телепатически, без слов, от чего рот художника бессознательно ходил, стараясь передать звуки из мыслей. Любого другого такой способ общения смутил бы, но для художника это был очередной день знакомства с ангелами.

Натурщик сказал, что он из Былых, но художнику это ничего не говорило. Еще он называл людей «Слухами», с большой буквы. Все это казалось бредом, а уходящий день снаружи размывал очертания значений. Утверждение натурщика о французских окопах из мира будущего осталось непонятым.

В те времена ночь смыкалась медленнее, глаз калибровался к сумеркам и всем нюансам, ныне стертым и изгнанным электричеством. В те дни город коснел в древнем сумраке — в каждой просмоленной лачуге сияли фитильки ламп с китовой ворванью, лишь прибавляя копченого блеска полированному кораллу лондонской тьмы. Слепец — а тогда их было немало — узнавал наступление ночи по смене запаха, когда смрад ворвани рос на фоне уходящего света. Еще на миг река задержала волны в своей глубокой надсадной глотке, прежде чем оборотить их мощь в другую сторону по велению скрытой луны. На берегах Темзы скрипели и ворочались тысячи штабелей деревянных комнат.

— Но это ты, в точности как ты описал, — возразил художник. — Как ты выглядел раньше. До того как нашел меня. Вот ты выходишь из леса. Сбегаешь из своего Вура, о котором столько рассказываешь.

— В-О-Р-Р! И я не сбегал.

Это транслировалось аккуратными изгибами, с новой настойчивостью в их нажиме, так что художник выронил картину и схватился за голову.

Резкость застала врасплох последние частицы дня.

— Не пиши мое имя на этом. Если так хочется показать остальным, назови кем-нибудь другим.

— Но кем? Чем? — спросил в замешательстве художник. — Ведь больше ничто так не выглядит.

— Тогда спрячь, погреби под прочими картинами, никому не показывай, сожги.

— Но это же другой лик Господа, — сказал художник. — Господа в звере и в человеке, в упадке, в грехопадении.

Растворяясь в сумраке, натурщик не терял четкости речи.

— Древний царь, — подумал он, бросив мысль на прощание, и ее завиток снял боль с висков художника. Тот опустил руки и взглянул на испятнанные пальцы, словно сопоставлял тьму пигмента с той, что росла в комнате.

— Назову Навуходоносором, — тихо окликнул он так, как говорят с дверью, навсегда закрывшейся за ушедшим возлюбленным, как говорят с бегущим отсутствием прежде пристального слушателя.

Картина стала одной из величайших работ Уильяма Блейка.

Старая стрела забывала. Воздух стесал ее дотонка — столько жестоких приземлений, столько направлений. Она парила по времени и пространству, сражала одних и спасала других. Лук же оставался постоянным и живым. Его бордово-черный изгиб был из плоти и костей духовной женщины — жрицы, рожденной в Ворре. Она сказала супругу, как разъять и переиначить ее плоть. Разделить и остругать длинные кости, перераспределить их силу и текстуру, как перехватить их щепки волокнами мышц и натянуть — жилами и кожей. Теперь великий Ворр и все, что обитало в нем, следили, как подлесок расступается и меж деревьев скользит лук, уворачиваясь от свисающих лиан.

Любой человек увидел бы лишь летящие сами по себе лук и стрелу, но в руках их держал Цунгали: истребитель людей, воин Истинного Народа. Тот, кто возглавил Имущественные Войны. Тот, кто выследил английского лучника Уильямса и в итоге погиб от рук чудовища Сидруса. В эти дни Цунгали был призраком. Им он сделался после стычки в этом самом лесу, но те мгновения уже потускнели в разуме, удалились, ведь у привидений короткая память. У них есть лишь одна цель, а целью Цунгали стало найти истинное назначение усталой последней стрелы.

Ныне он странствовал с духом деда, который довел его сюда и подталкивал дальше. Их окольный путь лежал через Ворр. Занимал много месяцев. Цунгали пускал вперед стрелу, и за нею они следовали туда, куда не ступала нога ни человека, ни даже привидения. Теперь она вывела их на опушку.

Перед очередным выстрелом дед Цунгали остановился. Сел с одышкой на низкий камень. Цунгали чувствовал, как он растворяется, и обернулся к древнему старику, ставшему, как он, лишь дуновением прошлой жизни. Затем предок призвал сильный шепот и снова заговорил.

— Внук, мы исполнили свой долг, и теперь я останусь. Последняя часть пути — за тобой одним.

Внук не спорил. Он склонился и обнял великого духа, так много для него значившего. Древний старик поблек в объятьях. Едва виднелся в пестром солнечном свете, истекающем зеленой смолой. Цунгали отвернулся, положил стрелу на тетиву и изогнул лук. Вновь пустил ее в полет и почувствовал сопротивление расставания, когда покинул Ворр навсегда.

Лес не признавал и не хотел людей, вторгавшихся в его необъятность. И любого нарушителя ожидало страшное истирание памяти. В Ворре существовали собственное время, собственный климат и собственное сознание. Он был древним еще до того, как Адам приобрел очертания в разуме Бога. И потому не желал иметь дел с этим докучливым родом. Сказочные чудовища и привидения, допускавшиеся в его ядро, имели цель и функцию, что шли вразрез с мечтами и устремлениями человечества. И любая форма жизни под защитой леса таила в еще большей степени те же естественные недоверие и подозрение к homo sapiens, что можно видеть всюду на Земле.

Днями и ночами Цунгали стрелял и следовал за стрелой. Каждый полет и каждая запинка заводили все дальше и дальше от тени Ворра. Он двигался на юг, и овладевала им великая усталость.

Он понял, что путешествие подходит к концу, потому что лук елозил в хватке, тянулся к своей судьбе. Поздним вечером Цунгали прошел через деревню. Медовый камень простых жилищ даже после заката хранил теплое свечение солнца. Ископаемое упрямство мало-помалу отпускало изнутри камня жар дня. Лук просветлел в тепле, дергаясь и указывая вперед.

Когда пала ночь, лук завел Цунгали в озаренные звездами поля за окраиной деревеньки. Здесь он снова нашел белую стрелу. Вместе с ней они ждали, когда выйдет луна, поздняя и торжественная, видом раздутая и напыщенная. Пока в лунном сиянии плясали мотыльки, Цунгали отправил стрелу в последний полет — высоко в сторону моря — и последовал по ее траектории навстречу рассвету и океаническому реву побережья.

Никогда он не знал столько воды. Будь он живым, его бы взял испуг средь осыпающихся утесов и грохочущих волн. Земля под ногами казалась полой — он слышал глубокий голос ее впадин. Весь утес был полон пещер и туннелей, рытвин и разломов. Через них все море протягивало воздух и воду. В гулком эхе Цунгали вдохнул первое тепло своего последнего утра.

Забравшись повыше, он увидел остатки дома. Лук корчился в руке, чуть ли не ожив, тянул, силился, стремился войти на делянку у разрушенного обиталища. Он словно бы знал, что вернулся к месту своего происхождения, где был сделан.

Забор вокруг участка давно завалился, сюда явно залезали звери. Не осталось ни малейшего следа личных вещей. Все обобрали. Разорили воры, погода и дикие псы. Растения на огороде разрастались и умирали столько раз, что все покрылось клубком жилистой поросли. Его масса много лет не подпускала хищников и собирателей. Цунгали же прошел сквозь нее с легкостью. Нашел расщепленную стрелу и понял, что путь окончен.

Он призвал и сосредоточил последнюю силу существования в своих руках и расчистил бурьян и валежник, чтобы вырыть могилу стреле. Ибо знал, что должен похоронить осколки и щепу на том самом месте в засушливой почве, где она упадет. Он скреб желтую почву, раскапывая неглубокую ямку. Затем почувствовал что-то под руками — что-то другое. Углубился — уже как пес, роющийся в земле, едва ли не забравшись в дыру носом. Скоро начал показываться сверток. Он раскрыл нору и ее обитателя. Стал копать аккуратнее, убирая корни и ползучие крупицы прозрачных жуков с тонкой гниющей материи, разоблачив крошечное тельце младенца. Просунул под него черные призрачные руки и понадеялся, что ему хватит материальности поднять тело из земли.

Оно не было живым. Оно не было мертвым. Оно было человеком, но черно-белым. Бледную кожу пятнал и крапил иссиня-черный пигмент. Цунгали поднял вялое голое тело на солнце и смахнул с него почву. Прочистил уши, глаза и ноздри. Рот был плотно закрыт. На вид Цунгали не дал бы ребенку больше нескольких недель. И вдруг тот поднял веки.

Поднял без неуверенности или сопротивления — они подчинялись беспрекословно. Глаза были цвета опалов, и охотник уже их видел. Он сел и погрузился еще глубже в жилистые заросли по-прежнему с драгоценным свертком в руках. Младенец посмотрел на него. Посмотрел глазами Мафусаила и сказал призрачному телу, что делать. Цунгали устроил ребенка на коленях и положил одну ладонь на голову себе, вторую — ребенку. Затем поводил обеими руками, словно бы что-то приглаживая. Через минуту-другую потекло молоко. Сперва каплями, брызнувшими на живот и бедра, затем струями, сбегавшими по груди. Белые линии казались на фоне черного, почти невидимого тела драматичными и гибкими. Он поднял ребенка к груди, и сжатые губы отворились и присосались к соску. Покуда младенец жадно пил и осушал Цунгали, через того прокачивалось невероятное удовольствие. Все, чем он был, теперь обращалось в другое вещество. Больше, чем он мог когда-либо стать, величественней его племени и нежнее всех его богов. С ошеломительной радостью его вывернуло наизнанку под звучный хлопок, после чего ребенок скатился и молча упал среди растений — с глазами, подернутыми восторгом, и все еще присасывающимся ротиком.

С моря пришел легкий ветерок и разбудил младенца. С новой силой в конечностях и широко раскрытых глазах он пополз к рухнувшему дому. Грубые травы и низкие тернии съеживались на пути. Ничто не смело оцарапать его мучительно медленное продвижение. В тени, где его прислонил Цунгали, поджидал и корчился лук. Он соскользнул и сдался, расслабляясь в натянутые жилы и перехваченные струганные кости.

Следующие дни были милосердно мягкими, днем и ночью сухой бриз хранил пятнистого малыша в тепле и укрытии. Лук уже растерял всякую твердость и забыл свою жесткую форму, чтобы стать жирной кашей с высокой питательной концентрацией. К нему не смело приблизиться ни одно животное или насекомое. Он был только для ребенка. На третий или четвертый день после эксгумации младенец заплакал. То ли его подстегнуло какое-то пробуждение жидких моторов равновесия — трубопровод глубочайших эмоций или механика сознания, оживленная и промасленная после бессмысленных песков спячки, — то ли перемена в ветре: пригубившая жару кромка воды, дуновение далекого шторма. Что бы ни раскрыло рот младенца, раскрылся он с возрастающей требовательностью. Так его голос креп в громкости и дерзости на удаленном утесе над грохочущими волнами, пока не залетел в полые известняковые желудочки под землей. Он отдавался и скользил по всем залам, перерастал в пульс, способный потягаться с реверберациями моря.