Читаем Бутон онлайн бесплатно

Когда мне было лет двенадцать, я увлекался тяжелым роком и экзотическими растениями. Непонятно, каким образом две эти привязанности уживались друг с другом. Однако вполне уживались; в нашем классе половина мальчишек увлекалась тяжелым роком, потому что это было круто. А возиться в земле, проращивать семена в стеклянной пробирочке, потом закапывать их в песок пополам с черноземом и ждать, когда появится росток, мне было просто приятно.

Мы плохо разбирались в музыке. Тяжелым роком у нас называлось все, что гремело, ревело, бряцало и угнетающе действовало на психику родителей. Кассеты переписывали друг у друга; обмену и общему изучению подлежали также сопутствующие материалы - картинки, плакаты, фотографии. Стены вокруг моей кровати (а я был единственным ребенком в семье и у меня была собственная маленькая комната) были оклеены масштабными изображениями рогатых личин, выражавших крайнюю ярость. Родители, конечно, ворчали, мама даже изорвала в сердцах пару особо паскудных плакатов, - однако я был упрям, и они в конце концов смирились, уверив друг друга, что я “перерасту”.

Родители в то время хорошо зарабатывали и не скупились, когда речь заходила о моих “карманных расходах”; прежде всего они радели, конечно, о том, чтобы я покупал ростки, семена и луковицы в большом цветочном магазине на углу и таким образом мое “мирное” увлечение составляло конкуренцию “агрессивному”. И я действительно покупал ростки, семена и луковицы - однако по случаю купил и черную футболку с изображением торжествующей рогатой рожи. Картинка была такая выразительная, что даже мне становилось не по себе, когда я долго ее разглядывал. От родителей существование футболки пришлось скрывать - я хранил ее в ящике письменного стола, куда мама, время от времени потрошившая мой шкаф на предмет грязных вещей, никогда не заглядывала. И, конечно, выходя в ней из дому, я всегда набрасывал поверх футболки куртку или ветровку.

Однажды в конце апреля, в субботу, я вернулся из школы после пяти уроков, пообедал, переоделся и отправился в цветочный магазин на углу - поглазеть на проспекты, прицениться и, если повезет, что-нибудь купить.

Продавец был новый - толстый и очень косоглазый. И проспект был тоже новый: хризантемы, цикламен, нолина, монстера, азалия, бегония, диффенбахия, сциндапсус, драцена маргината, юкка… “Взрослая юкка выглядит как ложная пальма и подходит для украшения холла или большой комнаты. Крупная юкка - дорогое растение, которое заслуживает соответствующего обращения. Юкке требуется глубокий горшок с хорошим дренажом. Юкка взрослая может зацвести белыми колокольчатыми цветами…”

Продолжая мечтать о “взрослой юкке”, я перевернул страницу - и наткнулся на цветную фотографию изумительного по красоте растения. Аннотация уверяла меня, что цветок с красивым и замысловатым названием не только живуч и долговечен, но и крайне неприхотлив.

Один глаз продавца с интересом косился на мою футболку, другой равнодушно смотрел в окно. Я спросил, есть ли в продаже луковицы чудо-растения; с некоторым презрением продавец сообщил, что есть. Я справился о цене; продавец долго рылся в тетрадях с прайс-листами и наконец огорошил меня суммой, которую я заплатить при всем желании не мог.

Сам не знаю почему, но неудача расстроила меня куда больше, чем можно было ожидать. Еще полчаса назад я не знал о существовании этого цветка - а теперь готов был умереть из-за того, что не могу выложить за него половину зарплаты моего отца; я стоял на углу, у стеклянной стены магазина, апрельский ветер теребил меня за полы расстегнутой куртки, а у входа в подземный переход, где полдюжины старушек обычно торговали сигаретами, тюльпанами и чахлыми розами, теперь стояла только одна, зато очень дряхлая. Перед ней на пластмассовом ящике из-под бутылок помещались разнообразные мешочки, пакетики и пучки.

Я подошел.

Старушка заговорила - что-то о цветах, которые она выращивает и семена которых за бесценок продаст мне. Я просмотрел ее раскладку сперва мельком, потом внимательнее; кроме стандартных пакетиков с семенами обыкновенных летних цветов, которых полно в каждом палисаднике, ничего не увидел и хотел уже было отойти, когда старушка вдруг оборвала болтовню и сказала совсем другим, очень серьезным и значительным голосом:

- Я знаю, что тебе надо, мальчик.

Сунула руку в карман своего черного осеннего пальто и вытащила полиэтиленовый сверток - то был особый, “пупырчатый” полиэтилен, в который обычно пакуют бытовую электронику, тот самый, чьи пузырьки так приятно нащупывать пальцами и плющить, пока они не лопнут с хлопком.

Я смотрел как завороженный. Старуха развернула сверток, внутри оказался еще один - из обыкновенной бумажной салфетки. А внутри второго свертка была луковица - очень большая и темная, похожая на куриное сердце из старой бронзы.

- Это тебе, - сказала старуха. - В магазине он стоит…

И она назвала сумму, которой четверть часа назад огорошил меня продавец.

- У меня нет, - сказал я машинально.

Старуха улыбнулась, и я увидел, что, против ожидания, все зубы у нее на месте. Что они желтые и крупные, как у лошади.

- Это тебе подарок, - сказала старуха и ловко сунула заново собранный сверток мне в ладонь.

Разумеется, я не поверил старухе. Однако в том, чтобы посадить дареную луковицу в землю, не видел никакого вреда. Может быть, вырастет что-то путное, а если и вылезет какой-нибудь сорняк - некому будет смеяться над моей доверчивостью.

В свободных горшках и ящиках у меня не было недостатка. Я притащил земли из палисадника, разбавил ее песком и по всем правилам посадил луковицу.

В воскресенье мы с родителями жарили шашлыки в лесу. В понедельник у меня была контрольная; во вторник мне притащили новую кассету с “металлической” музыкой, и я, надев наушники, долго наслаждался, лежа на диване, чьим-то ревом и воплями.

В среду я вдруг обнаружил, что старухина луковица проросла. Росток был жесткий, уверенный, фиолетового цвета. Я возликовал.

Наступил май; в воздухе отчетливо пахло каникулами, а контрольные - четвертные, итоговые, годовые - валились одна за другой. Я немножко отвлекся от музыки и цветоводства, а росток тем временем лез и лез, выпускал листья, они были замечательной рваной формы и прекрасного пурпурного цвета. Мне казалось, что я узнаю растение, в свое время оказавшееся мне не по карману.

В цветочный магазин я зашел с тех пор всего раз или два. Продавец снова поменялся - вместо косоглазого толстяка за прилавком стоял тощий юноша; знакомой старухи на углу не было.

Наконец, цветок выбросил бутон - черный как сажа. Внешняя сторона лепестков была покрыта нежным велюровым пушком. Я ходил вокруг него, будто кот вокруг ведерка со сметаной.

К тому времени школьная четверть, а с ней и учебный год подошли почти к самому концу. В классе вовсю обсуждали планы на лето; мы с родителями собирались в июле на море. Уже можно было купаться в речке, мы с пацанами часто бегали после уроков на пляж - освежиться тайком от родителей…

Бутон на старухином цветке будто дразнил меня. Никак не хотел раскрываться. Я готов был разжать его ножом, хоть на секунду, и посмотреть, что внутри. Какого он хотя бы цвета. Будь это обыкновенный цветок - я так и сделал бы, но это было единственное в своем роде растение, и я боялся его повредить.

В день последнего звонка мы с ребятами допоздна гоняли в футбол на школьном стадионе. Когда я вернулся, мама слегка меня поругала, а я слегка обиделся и для внятного обозначения этой обиды решил запереться у себя в комнате. А так как спать не хотелось, принялся пролистывать альбом.

Такие альбомы были у всех мальчишек в нашем классе. Или почти у всех. Мы рисовали - чаще всего перерисовывали с плакатов и друг у другаразнообразных чудовищ и страшилищ, с хвостами и без, волосатых и голых, с языками раздвоенными и цельными, шипастых, покрытых слизью и злобных до чрезвычайности. Был у нас такой Колька, который считался художником и производил монстров “из головы”, с помощью одной только шариковой ручки и собственной фантазии; так вот как раз у Кольки я перерисовал накануне длинномордого мосластого урода и теперь взялся раскрашивать его фломастерами.

Помню - окно было открыто. Был тот замечательный вечер, когда хочется небудничного. Под окном шевелились, как живые, тополя. Мимо пролетела летучая мышка из тех, что жили на чердаке в соседнем доме. Осененный идеей, я пририсовал Колькиному монстру крылья, как у нетопыря.

Получилось ничего себе.

Получилось очень даже хорошо, однако я разглядывал свое произведение без обычного в таких случаях удовольствия. В соседней комнате негромко бормотал телевизор; я раздумывал о том, что перед сном мне так или иначе придется прервать добровольное заточение и с гордым видом проследовать мимо родительской комнаты в туалет. Я механически водил красным фломастером, добавляя крови на изогнутых когтях, когда не то шепот, не то вздох за моей спиной заставил меня обернуться.

Некоторое время я недоуменно оглядывал комнату; звук повторился - тогда я понял, что вздыхает мой цветок. Лепестки его все еще были плотно сомкнуты, но их как будто распирало изнутри, как будто надувало воздухом, и весь цветок подрагивал, как антенна на движущемся автомобиле.

Я подскочил к цветку и грохнулся перед ним на четвереньки.

Бутон увеличивался в размерах. Мне казалось, что я слышу шорох, потрескивание и даже приглушенный гул, будто в метро. Оттуда, изнутри. Все это было так странно, что я впервые ощутил нечто вроде беспокойства.

В соседней комнате - в соседнем мире - включенный телевизор передавал нежную мелодию, ничего общего не имеющую с тяжелым роком.

Лепестки едва заметно дрожали. В какой-то момент мне показалось, что их расталкивают изнутри. Пинают, заставляя открыться. В этой заключенной силе было что-то от асфальтового катка, сорвавшегося с обрыва и теперь несущегося вниз. От пожара, с дикой скоростью пожирающего ажурный пластик.

Я отпрянул.

В этот момент в доме вырубился свет. Погасла настольная лампа на моем столе, выключился телевизор в соседней комнате, и папа громко сказал: “Что за черт!”

За раскрытым окном были летние сумерки. Я слышал, как родители переговариваются, как папа открывает входную дверь, чтобы посмотреть на счетчик с пробками и проверить, есть ли свет у соседей…

Я сидел в полутьме перед раскрывающимся цветком, а нежная мелодия все звучала, и беспокойство мое толчками перетекало в страх. Я знал, что через минуту черные лепестки разомкнутся и я увижу, что внутри. Случится то, чего я так ждал все эти месяцы. Почему же я не чувствовал радости? Почему в комнате становится все холоднее?

Секунды бежали, но я уже не хотел, чтобы лепестки раскрывались. Я готов был зажмуриться, я не желал видеть, что внутри!

А лепесткам плевать было на мое желание или нежелание. Вот они дрогнули сильнее…

Заверещав как заяц, я вцепился двумя руками в стебель. Меня отбросило, будто цветок был под высоким напряжением, я отлетел и врезался спиной в письменный стол, но и вазон не удержался, слетел со своей скамеечки и грохнулся на пол. Цветок лежал теперь на боку; я нашел в себе силы подняться, подпрыгнуть и двумя ногами приземлиться на дрожащий в конвульсии бутон…

Помню хруст.

И помню, как оборвалась мелодия.

Я пришел в себя через неделю примерно, и человек в белом халате, которого я увидел над собой в переплетении трубок, - этот совершенно незнакомый человек был явно обрадован таким поворотом дел.

Потом я увидел над собой папу и маму. Но не сразу узнал, честно говоря. Оба были в белых халатах, оба здорово осунулись, а папа сильно поседел.

Я ничего не помнил с того момента, как цветок открылся. Ничего, кроме мелодии. Да и та скоро забылась.

Никто не мог объяснить толком, что случилось со мной в тот вечер. Когда погас свет, мама услышала мой крик, стала звать меня, но ответа не получила; когда папа выломал запертую дверь комнаты, я лежал на истоптанном цветке, и весь ковер был перепачкан землей из вазона и кровью из моего носа.

Доктора сошлись на том, что, играя в футбол, я получил травму головы, которая дала о себе знать спустя некоторое время. Открылось носовое кровотечение, я потерял сознание, а напоследок поврежденный мозг порадовал меня кошмаром (а в игре мы и в самом деле столкнулись лбами с Антоном Игнатовым, здоровенным баскетболистом из седьмого “А”, и шишка получилась преогромная). Я впал в кому и запросто мог помереть, если бы не здоровый организм и квалифицированные усилия врачей.

Я провел в больнице все лето и начало осени, а будучи выписан, шатался от сквозняков и на уроках сидел, как полено. Пришлось пропустить год; тяжелый рок с тех пор вызывал у меня головную боль, и все цветочные ящики пришлось выбросить.

Меня освободили от физкультуры, зато и армия теперь не грозила. Мама тряслась надо мной, как осина над подосиновиком. Поначалу даже старалась держать постоянно при себе, эта опека раздражала - в то же время мне было жаль маму…

Я не рассказывал ей о своих снах.

Примерно раз в месяц мне снилась мелодия. Та самая.

Тогда я просыпался мокрый и трясущийся. А два или три раза даже намочил постель. К счастью, удалось выкрутиться и скрыть это от мамы…

Прошел год, а потом еще и еще. Я вырос, окреп, болел не больше и не меньше, чем прочие школьники, малокровием не страдал, в обморок не падал и учился нормально. Врачи утешали родителей, уверяя их, что серьезных последствий травма не имела.

Кошмарный сон с мелодией приходил все реже. А когда мне исполнилось восемнадцать, и вовсе перестал меня тревожить.

Прошло двадцать лет, и я нашел свою судьбу в крупной конторе, торговавшей недвижимостью. Карьера моя в качестве маклера рванула вверх, будто воздушный змей; у меня как-то сразу получалось расположить к себе клиента, подчеркнуть выгодные стороны сделки и затенить - но не замолчать! - невыгодные. Работа доставляла мне удовольствие; начиная работать с новым клиентом, я чувствовал себя мастером, усевшимся за шахматную доску. Всякая сделка была для меня призом - большим или маленьким, но всегда заслуженным, честным и очень приятным.

Я возился с малогабаритными клетушками, с блочными холодными “распашонками”, с бывшими коммуналками величественных развалюх “исторического центра”; несколько раз мне случалось провернуть по-настоящему большие сделки, однако та, что намечалась на этот раз, обещала стать самой крупной за всю мою карьеру.

Продавался дом о трех этажах, с колоннадой и флигелем, с автономной электростанцией и паровым котлом, с каминами, конюшней и садом - словом, продавалось строение из тех, что назывались в свое время господскими усадьбами.

Дом был молод - пять лет назад его начал строить для себя художник, чрезвычайно ценимый на Западе и почти неизвестный дома. Стройка затянулась на четыре года; год назад художник отпраздновал, наконец, новоселье, несколько месяцев счастливо прожил в доме своей мечты и умер от инфаркта. Нынешний продавец был его сыном, молодым человеком лет двадцати с небольшим, одетым стильно, но неряшливо, с очень узкими - ненормально узкими, как по мне, - зрачками.