Читаем Буймир (Буймир - 3) онлайн бесплатно

Константин Алексеевич ГОРДИЕНКО

Трилогия "БУЙМИР" - 3

Буймир

Роман

Перевод М. Демидовой

Известный украинский прозаик Константин Алексеевич Гордиенко представитель старшего поколения писателей, один из основоположников украинской советской литературы. Основная тема его произведений - жизнь украинского села. Его романы и повести пользуются у советских читателей широкой популярностью. Они неоднократно издавались на родном языке, переводились на русский и другие языки народов СССР.

За роман трилогию "Буймир" К. Гордиенко в 1973 году был удостоен Государственной премии УССР им. Т. Шевченко.

В этом романе автор рассказывает о росте революционного сознания крестьян села Буймир, о колхозном строительстве в Буймире и о героической борьбе украинских колхозников за свою Родину, за свободу и независимость против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Мавра качала ребенка, приговаривала:

- Спи, дитя, спи... И чего на тебя бессонница напала? Томится, мечется, словно ночниц напустил кто, по лицу лазают, не дают уснуть.

То ли сама с собой, то ли с малым дитем толковала, стращала:

- Спи, дитя... Приехали немцы под бабины сенцы, закричали, зарычали, чтоб все в хате замолчали... Баюшки-баю...

Уж не свою ли собственную тревогу глушила Мавра?

А луна печальная, печальная... Стонут лягушки... Трещат кузнечики... Сычи на церкви кричат. Горюют девчата: "Ой, на горi ячмiнь, пiд горою жито, прийшла вiстка до дiвчини - милого убито".

Душная нынче ночь, паркая. Где-то вдали глухо рокочет, перекатывается гром, вспыхивают молнии.

Тоска-кручина в хате гнездо свила, сверчит вечерами по углам...

Не один отец, провожая сына на войну, суровый, седовласый, наказывал, чтобы насмерть стоял сын в бою.

Потускнел белый свет, осиротели девушки; растревоженные, приунывшие, не в силах понять, что происходит, слонялись по закоулкам, озирались вокруг, словно в ожидании чего-то неведомого.

Казалось, и звезды мерцают тускло, и цветы перестали пахнуть.

Мчались на восток эшелоны, бойцы в окровавленных повязках приветливо выкрикивали что-то, иные же беспечно улыбались теснившимся на станции встревоженным людям.

До поздней поры стлались по улицам песенные голоса: то девичья душа раскрывалась навстречу громам и огненным сполохам, витала над полем брани, взывала к милому, чтобы покарал лютого врага.

И уже весточки приходили с фронта - наши воины, как могли, подбадривали людей: стоим на Днепре, каждый шаг земли усеян вражескими трупами. Утешали родных: вернемся с победой. Чтобы не угасала надежда в сердце. Чтобы матери не крушили сердце по сыновьям, девчата - по милым. Верили в силу советского оружия. А дальше шли самые дорогие в ту пору слова: что наши сабли выкованы из твердой стали, наточены лучшими мастерами.

Когда ушли все трактористы и комбайнеры на фронт, девчата взялись за косы, чтобы собрать полегший хлеб. И свекла не выполота... Окопы рыть нужно, дороги чинить. Хоть разорвись. Девчата проходили курсы, пересаживались на тракторы. Учителя, служащие, школьники, древние деды тоже вышли на поле - собрать хлеб для Красной Армии, - а урожай удался на славу в том году. Помимо того, не ожидая жатвы и обмолота, некоторые колхозы начали сдавать хлеб государству из прошлогоднего запаса.

Девчата гору земли перевернули, работая на оборону. И, конечно, собирали урожай, - вязали снопы. Потом сеяли. Озимые взошли дружно, однако не радовало это людские души. Смотрели на зеленое приволье с тайной думой: кому все это достанется?

Вечерами сходились у колодца: убывает вода - не к добру.

В поездах слепцы пели надрывные песни: "Плачут жены по мужьям, с ними малы дети, а погибшие уснули в могиле навеки".

Люди принялись готовить жернова для ручных мельниц, закапывать в землю домашний скарб.

Красная Армия в кровавой сече оставляла родной край. Девчата извелись, глядя, как покидают наши защитники родные поля - землю матерей и отцов.

...Тяжкая мука, когда сознание не вмещает происходящего. Люди верили в стойкую волю, в яростную отвагу, гордую ненависть советских воинов, которые бросались под танки, взрывами сердца подрывали машины. Сколько надобно мужества, чтобы грудью встать против панцирной брони. Огненным смерчем падали они из-за туч на врага. Закрывали собой мощную струю смерти - обороняли свою Отчизну.

Седобородые старики, будто им дано было сквозь землю видеть, предрекали: советский воин непобедим. Так почему же черная орда все дальше движется на восток? Топчет все вокруг? Как разгадать? Попреками горю не поможешь. Да и кого корить?

Но хоть обжег захватчик руки - по дорогам громоздились немецкие танки, валялись разбитые пушки, обочины пестрели могильными крестами, все же враг преодолел нашу оборону.

Перед глазами замелькали желтые цвета - с пауком. Желтый цвет - цвет тоски и отчаяния.

Хоть беги из родного дома, испоганил вражина все на свете. Палками гонят людей на поле. На базаре в Лебедине сколотили виселицу. В школе держат лошадей.

...Эх, кабы мог солдат перелить в душу тебе, честной народ, непокидающее его ощущение своей силы, своего превосходства над врагом, развеять отчаяние, чтобы не горевала мать, не предавалась тоске дивчина, чтобы верили они и ждали: настанет день освобождения!

...Мы еще отступаем, но с каждым шагом разгорается наша ненависть, прибывает сила, растет безмерное отвращение к врагу, который пока что лучше вооружен, чем мы, но уже наша победа становится зримой, она не за горами. В кровавой сече мы закалились, сохраняем душевное равновесие, путь нашего отступления враг устлал трупами. Как после ночи наступает день, так наступит время, когда мы сломаем хребет врагу.

...Беда жить у дороги. В сельскую хату зашел немец (ястреб на груди), увидел девчонку, набросился: партизан? Мать божится, клянется несовершеннолетняя она. "Нам такую и надо". Наставил пистолет, повел силой: выстирает рубашки, почистит сапоги - вернем. Мать встала на пороге, не пускала - куда на ночь глядя? Сапогом в живот ударил - упала. Пришла в себя - нет дочери. С улицы долетели отчаянные вопли. Нашла дочь на заре вся в крови, нагая, лежала в яме, в бурьяне...

Текля ходила по земле, будто на ножи ступала.

Мавра качала ребенка, приговаривала:

- Спи, моя касаточка... Кыш вы, гули, не гудите, нам малышку не будите...

Уж не беду ли так отгоняла Мавра в эту безотрадную ночь, безмятежные припевки на охрану хаты поставила, чтобы вернуть в дом тишину и беспечность.

В собственной хате теперь ты не хозяйка. Гитлеровцы рыщут по дворам, вытаскивают из печи горшки, заглядывают в подойники, ловят кур, в одной хате перевернули дежку с тестом. Немцы ехали через Буймир, остановились около колодца поить лошадей.

- Звоните в колокола! - бегает Селивон по селу в поисках пономаря.

С хлебом-солью выходит навстречу гитлеровцам Селивон, рядом с ним разряженная Соломия. Родион с Гнатом ломают шапки, в пояс кланяются. А поначалу-то все подговаривали седобородого садовника Арсентия: ты-де человек больно подходящий - виду благообразного, - выйди с хлебом-солью, приветь немцев.

- У тебя ведь три сына в армии, не мешает задобрить, подслужиться...

- Чтобы я перед немецким колбасником шею гнул!..

Санька вызвалась. В расшитой сорочке, склонилась в низком поклоне перед немецким офицером пышная девица с пшеничным караваем на рушниках, с виду застенчивая такая. Соломия испекла замешенную на молоке паляницу, чтобы было чем принять врага. Немцы застрекотали по-своему, заулыбались, будто и вправду все им тут рады. Рыжий, с торчащим кадыком офицер не знает, что ему делать с этим хлебом, не сводит глаз с дородной девицы. Взял за полный подбородок, потрепал по лицу, горевшему румяным глянцем. Девица что налитое яблочко, Санька так и млеет от офицерской ласки.

Селивон приглашает дорогих гостей в хату отведать хлеба-соли. Меду, пирогов наготовлено, яблок откушайте из нашего сада. Пожалуйте! Не погнушайтесь...

Селивону ли не знать, какой подход должен быть к заграничным людям. Самого черта обкрутит, улестит. А Игнат с Родионом восхищенно следят за ним да на ус мотают. Вот это хватка, есть чему поучиться - дошлый мужик!

Немцы еще не появлялись в Буймире, а Селивон уже портрет Гитлера примостил под образом, рушниками убрал, цветами украсил - обновленная хата! Не обыденная...

Гитлеровцы сколотили виселицу в Лебедине. Селивон по базару ходит, перед немцами угодничает:

- Эх, жаль, вешалка пустует...

А на уме-то вечные его недруги - Павлюк, Марко, Мусий Завирюха. Угнали, вишь ты, скот и тракторы за Волгу.

В Лебедине издан приказ-предупреждение - за покушение на одного германского солдата перестреляем всю улицу.

В лихолетье приглушаются домашние невзгоды. Выпало дочке спознаться с людским предательством. Чем же дитя-то виновато? Вырастим, выходим тебя, касаточка, чтобы не знала, от какого отца на свет народилась...

Только ребенок и скрашивает жизнь в эту тяжкую годину, отвлекает от горьких мыслей глухими вечерами. Мавра качала ребенка, приговаривая:

- Баю-бай. Люли-люли, люлечки, шелковы веревочки, крашены перильца, идем мы к Кирильцу. Что Кирилец делает?.. А Кирилец не гуляет, бочоночки набивает, тонки обручи строгает, нож в руках так и играет. "Здоров будь, бондарик, сделай мне ведеречко медом торговать". - "Я в лесу не побывал, обручиков не набрал, я такой славной девчушечки сроду не видал!" Баю-бай...

Навеянные с детских лет и, казалось, давно забытые бабушкины сказки лезут в голову Мавре, убаюкивают малютку, а может, и самое Мавру.

Не защищалась ли малюткой семья в эту лихую годину?

Надия Лелека кинулась к матери, словно ища у нее защиты:

- Немец на лошади в школу въехал!..

Копытом наступил на детскую душу.

Мать, онемев от неожиданности, лишь покрепче прижала к себе дочку. Что она могла поделать?

На улице, сбившись тесной гурьбой, стояли дети, не сводя растерянных глаз со школы. Могучие осокори, стройные тополя обступили здание. Горьковатый запах ольхового листа стлался по низине. Над ярко-зеленым ельником высятся березы, облитые солнцем, сверкающие желтеющей листвой. Ученики сами насадили парк, некоторые теперь уже в армии. Сквозь позолоту листвы пробивается малиновая краска школьной крыши. Отчаянная голова Грицко Забава подступил ближе и с замершим сердцем наблюдал, как в просторные двери школы въезжали верховые. Он сделал еще несколько шагов и собственными глазами увидел, как лошадь со всадником взобралась по широким ступенькам на второй этаж, где находились кабинет природоведения, физический кабинет, спортзал, библиотека. Дети оцепенели.

Роднее родного дома была школа - она открывала мир, радовала душу. Зарождала первое чувство товарищества. А теперь страх нагоняет.

Учитель, Василий Иванович, с двумя своими дочурками - Лесей и Галей стоит поодаль, переминается с ноги на ногу, боязливо поглядывает на школу. Квелый какой-то, больной, что ли. Ученики даже не посмели с ним заговорить, не стали ему жаловаться, сердце растравлять. Учитель и без того как потерянный. Взял за руку своих девочек, - похоже, ему с ними спокойнее, легче - и ходит вокруг школы, словно во сне. Остановится, покачает печально головой и снова плетется, уныло потупившись, насилу переставляя ноги: видно, очень тяжко человеку, с опаской озирается на окна, не решается подойти, бросить в лицо завоевателям, что запоганили школу.

Откуда детям знать, что они были немым укором учителю, - столько горечи в детских глазах. Готов сквозь землю провалиться. А что он может?

Леся с Галей, как будто почуяв отцову беспомощность, умоляют:

- Идем к маме...

Они знают, мама сейчас ждет их, беспокоится. Мама встала перед отцом и ни за что не хотела выпускать его на улицу. А отец ответил:

- Что ж мне в норе прикажешь сидеть, как кроту, Мария?

Школьники исподлобья поглядывали сквозь буйную зелень на окна школы уж не надеялись ли часом услышать долгожданный звонок?

Молча смотрели на портрет Гитлера. И сколько недоумения было в этих взглядах, сколько обиды...

Надия Лелека размазывала по лицу слезы, не в силах детским разумением охватить происходящее.

Поблекли яркие краски, потускнел ясный день, перестали радовать цветы, погрустнели люди. И совсем еще недавно представляющиеся будничными дни вдруг показались такими лучезарными, такими недосягаемыми, несбыточными, как в сказке. Только, бывало, откроешь глаза - ласковый свет бьет в окно, в стекла заглядывает веселое утро, слышится мягкий мамин голос.

...То, бывало, по улице песенные голоса разливаются, нынче словно все онемели - тихо, глухо...

Уже появилось давно забытое слово "пан", известное детям лишь по книжкам. Селивона теперь величают - "пан староста"...

Поди разберись, что к чему!

Обогатился детский словарь еще одним словом - "фашист".

И такие скрытные стали дети. Уже секреты у них завелись. Всех осведомленней Грицко Забава, а как же: там парашют в лесу нашли, по полю кто-то разбросал большевистские листовки... Только молчок! - чтоб не дознались полицаи и староста.

- А носить теперь красный галстук запрещено, потому что могут расстрелять, - сказала девочка с рыжим зайчиком.

- А стихи читать, думаешь, можно? - вставила девочка с малиновым медвежонком.

Как можно погасить солнечный луч, пробившийся в детскую душу?

- Работать в поле теперь будем, - озабочена мыслью Надия Лелека.

- А-а, зарабатывать деньги, значит, станем, - сообразила девочка с зайчонком.

Гнетуще подействовала на каждую семью весть о том, как эти изверги выволокли из дома девочку-подростка, затащили в бурьян, вывернули руки, надругались.

Мрак и злодейство нависли над миром.

2

Вернувшаяся из Лебедина подружка Галя Черноморец, наслушавшаяся там всяких диковин, рассказывала Текле с Катериной, как хозяйские дочки бегали смотреть на немецких офицеров. Новая знать появилась в Лебедине, вернулись Деришкуры, выгоняли из домов людей - хватит, попользовались нашим добром, попили нашей крови! Дочки старост, полицаев, поповны, торговки, самогонщицы - со всех сел и хуторов - вырядились, кудряшки себе навили, каких только причесок не было! Другие просто пришли поглазеть. Санька ходит среди девок что тебе королева. Платье на ней зеленое, пышные косы вокруг головы уложены, над лбом небрежная волна пущена - ну точно из льна, - мелкие завитки вьются, рассыпаются. Брови насурьмила. Модница. А у иных черные волосы на белом лбу - будто птица крылья расправила, пробор в ниточку выведен, и тоже коса охватывает голову.