Как же жаль, что у буддиста такой хороший член. Его член приснился мне прошлым летом – он был огромным и имел форму пеликаньего клюва. Понятия не имею, что это значит, у меня нет никаких ассоциаций с пеликанами, разве что я раньше пользовалась перьевой ручкой фирмы Pelikan. Может, сон предсказал мне, что член буддиста вдохновит меня на письмо? Клюв – это твердый, страшный рот. Членоклюв говорит со мной прямо сейчас, говорит, ты сука, раз пишешь эту мерзкую личную хрень. Когда я пыталась устроиться в Калифорнийский университет в Санта-Крузе, мой друг из отборочного комитета сказал мне, что четыре часа уговаривал коллег позвать меня на второе собеседование, но мне отказали из-за сексуальных сцен в книгах; когда еще один мой друг из New Directions предложил издательству опубликовать «Мину», редактор хорошо о ней отозвался, но сказал, что у книги с таким количеством секса шанс на публикацию у них ничтожен; а прежде чем меня попросили вести блог Музея современного искусства Сан-Франциско, мою кандидатуру должно было одобрить высшее начальство – и всё из-за содержания моих текстов. А теперь Ариана ебется прямо посреди их каталога. Как она справилась с этой невыполнимой задачей – написать стихотворение о гей-браках, беззастенчиво оставшись собой, даже не пытаясь как-то причесать свое письмо? Языку не нужно верить, его нужно ебать. Наше с Кевином стихотворение, напротив, вышло консервативным. Мои фрагменты представляют собой прямолинейные прозаические отрывки, вдохновленные нашими с буддистом спорами насчет использования им слова «партнер» и того, как гетеросексуальные люди присвоили это слово. Кевин вскрыл мою критику, добавив в текст хитрых аллюзий и образов – от цветущих вишен до Уолта Уитмена, – их он разбил на отдельные строчки и разместил тут и там по всей странице. Он заявил, что страница служит для нашего стихотворения полем. Я заметила, что мы подрываем гендерные роли: я отвечаю за логоцентризм, а Кевин добавляет трепета. До нашего знакомства буддист отчего-то был уверен, что я гранд-дама экспериментальной литературной сцены Залива – это, конечно, преувеличение. «Гранд-дама» звучит так чопорно – а мне всегда хотелось дикости; в животной дикости для меня и заключается письмо, но как быть дикой в буржуазном мире, в котором меня никто не учил ориентироваться? Это вечно ставило меня в тупик. буддист тоже воспитывался вне буржуазного мира, однако его к нему всё же подготовили: частная школа, Лига плюща – он говорит с четкой дикцией человека, у которого были уроки ораторского мастерства; чтобы разбудить в нем дикость, потребовалась бы целая вечность. Но однажды я всё-таки увидела, как в нем промелькнуло что-то подобное: я терлась промежностью о его ногу, как вдруг он прорычал более низким, чем обычно, голосом, что-то вроде «да, трахни меня детка». Это показалось мне настолько любопытным, что собственное поведение скромной девственницы меня разочаровало – какая-то леди Чаттерлей, которая никак не может взять себя в руки и начать действовать.
