Читаем Будь моей онлайн бесплатно

Выходя утром из дома, первым, что я увидела, была кровавая полоса на заснеженной подъездной дороге.

Словно неумолимая угроза, дурное предзнаменование или жутковатый подарок на День святого Валентина — следы от шин и коричневая тушка крольчонка с примятым мехом.

Его, должно быть, переехала цветочница, та, что доставила розы утром около девяти и, очевидно, ужасно спешила. Передавая мне в дверях длинную белую коробку, она ни словом не обмолвилась о том, что сбила кого-то возле дома. Может, сама не заметила. «Самый напряженный день в году, — задыхаясь, поделилась она. — Сами понимаете».

Я уже опаздывала, когда увидела его. Ну что мне было делать? Беда уже пришла — раздавленное бездыханное тельце, надежды никакой, и не было смысла ликвидировать последствия. Опять повалил снег. Скоро он все заметет.

Но почему-то, увидев этот комочек коричневого меха в крови, я испытала такой прилив горечи, что мне пришлось на минуту остановиться в дверях.

Может, это один из тех крольчат, которых я спугнула в саду, когда прошлой весной сеяла ипомею?

Я вскрикнула, когда они стремглав выскочили из рыхлой земли, и до самого лета старалась не подходить близко к этому краю клумбы.

Ведь крольчиха-мать бросит крольчат, если почует, что от них пахнет человеком.

Узнать наверняка, был ли мертвый крольчонок одним из того выводка, было совершенно невозможно, но при виде его я почувствовала подступающую тошноту. Чувство вины. Мои розы — подарок ко Дню святого Валентина — послужили причиной гибели существа, которое еще несколько мгновений назад прокладывало путь к своей норке, скрытой под снегом. Не будь я такой черствой, подумала я, и имей чуточку больше времени, я бы принесла из гаража лопату Джона, выкопала могилку и устроила бы настоящие похороны, может, даже сделала бы крест из палочек от мороженого, такой же, как добряк Чад, — ему тогда только исполнилось семь лет — соорудил на могиле Трикси.

Но утро выдалось чертовски холодное: дул восточный ветер, ледяной и пронизывающий насквозь, и снежинки медленно кружились, прежде чем опуститься на землю, как будто воздух был тяжелее снежных хлопьев. К тому же я опять потеряла перчатки (может, оставила в воскресенье в тележке магазина?). Стоя на ветру с автомобильными ключами в голых руках, я убеждала себя, что в любом случае не сумею выкопать могилку в мерзлой земле. Пара ворон уже сидела на ветвях дуба, ожидая, когда же я наконец уйду. «Валентинки».

От Джона — дюжина роз, доставленных через полчаса после того, как он ушел на работу (рассчитывал удивить меня, когда я буду выходить из дома), и маленькая открытка, на которой цветочница накорябала своим детским почерком: «Моей дорогой жене, единственной и вечной любимой. Я тебя люблю и всегда буду любить. Джон».

И от Чада — впервые он прислал мне «валентинку» по почте. Из колледжа. Когда я, помедлив, разобрала слова, написанные от руки на красном конверте с калифорнийской маркой, меня охватило странное чувство печали:

«Мама, ты ведь знаешь, что я люблю тебя. Передай папе, что я его тоже люблю, — глупо посылать еще одну «валентинку» ему. Но я скучаю по вам обоим. Отлично провожу время. Люблю. Чад».

В памяти — вполне предсказуемая сентиментальность — всплыли самодельные бумажные сердечки с неровными краями. Каракули, выведенные цветными карандашами. У меня до сих пор хранится одно такое сердце, пришпиленное к расписанию над рабочим столом, хотя розовый цвет со временем выцвел и пожелтел, а края пообтрепались и надпись «я лублу тяб, Чад» поблекла.

Разве я забуду тот год, когда он слизал половину леденцового сердца, прежде чем завернуть его в салфетку и подарить мне?

В этом году даже Берта прислала открытку — черно-белая фотография двух девочек в причудливых шляпах и надпись: «Моей дорогой свояченице с любовью» (с тех пор как Чад уехал в колледж, мое гнездо опустело, и она таким вот своеобразным способом напоминает мне об этом, притворяясь, будто стремится поднять мне настроение).

Сью принесла несколько испеченных близнецами печеньиц, тоже в форме сердец, а одна из студенток, очаровательная кореянка, подарила коробку шоколадных конфет, которую я оставила секретаршам на кафедре английского языка. Плюс какой-то тайный поклонник (или шутник) сунул в мой рабочий почтовый ящик вырванный из блокнота и сложенный вчетверо лист бумаги в фирменном университетском конверте — на листке незнакомым почерком было красными чернилами написано: «Будь моей».

На шоссе сегодня утром опять авария. Я не устаю твердить Джону, что нам пора бросить этот пригород, особенно теперь, когда Чад уехал, перебраться поближе к месту работы, чтобы прекратились эти ежедневные изматывающие поездки в город. Но он стоит на своем: «Ни за что».

Для него это не какая-нибудь там окраина, а настоящая деревня, о которой он, мальчишка, чье детство прошло в городской квартире, мечтал всю жизнь. Для него это не десять акров сорняков, а ферма, семейное хозяйство. К тому же он ни за что не оставит свой гараж, полный всякой ерунды, не откажется от пустыря для стрельбы по мишеням, прицепленным к груде мешков с песком, от птичьих кормушек и сенокосилки. Все это ребячьи мечты, зародившиеся в ту пору, когда он смотрел по черно-белому телевизору сериал о Лесси в тесной квартирке, где ютился вместе с двумя братьями, двумя кузенами и матерью, измученной непосильной работой. Когда-нибудь, надеялся он, у него будет старинная ферма в деревне, пистолет 22-го калибра и собака.

Ну, собаки больше нет. А старую ферму со всех сторон обступили жилые микрорайоны с названиями типа «Ивовая Бухта» или «Сельские Луга», застроенные многоквартирными домами, которые фирма «МакМэншн» возводила по ночам, не забыв понатыкать по обочинам шоссе рекламные щиты, гордо провозглашающие: «Стартовая цена — 499 000 долларов» (непонятно только, что должно нас поразить: дороговизна или, напротив, очевидная выгода предложения?). К тому же дороги настолько забиты транспортом, что дня не проходит без аварии, и тогда шоссе перекрывают на час или два, пока не уберут обломки с проезжей части. В прошлом году строительные компании дважды предлагали купить наш дом под снос, чтобы на его месте поставить целых четыре — новых и не таких мрачных.

Будь моя воля, я бы его продала. Упаковала вещи и переехала в кондоминиум, распростившись со всем этим, но Джон все никак не вырастет из своих детских мечтаний.

— Не думаю, что соседи в городском кондоминиуме будут в восторге, слушая, как я упражняюсь в стрельбе, — говорит он.

Его не волнует, что его «эксплорер» пробегает по 500 миль за неделю, что газ дорожает чуть ли не каждый день, как не волнует и то, что запасы топлива на Земле практически на исходе.

Кажется, это не волнует никого.

Все мы одинаковые. Садимся за руль и сломя голову несемся из своих пригородов, стремимся в будущее, но на самом деле ни на секунду о нем не задумываемся.

— Отлично, — обычно отвечаю я Джону. — Но если стройка продолжится в том же темпе, ситуация на дорогах станет еще хуже, и мне перед занятиями придется ночевать в мотеле.

Он только пожимает плечами.

Бедняга Джон. Он такой красивый, голубоглазый. В этих глазах я до сих пор угадываю ребенка, у которого никогда не было качелей, который никогда не пробирался, улюлюкая, в высокой траве, не ловил сверчков, а самое главное, никогда не имел настоящего отца — я угадываю мальчишку, который никогда с этим не свыкнется.

Ладно, Джон, если так нужно, ради тебя я останусь тут навсегда.

Объезжая помятые машины и аварийные сигнальные огни на обочине, я в который раз подумала: боже мой.

Когда я наконец добралась до колледжа, то перед своим кабинетом обнаружила Мейбл в истерике. Она потеряла свои прозрачки [1]по временам глаголов, и не могла бы я на время одолжить ей свои?

Вообще-то я планировала использовать их сама, но все равно отдала ей. Я убеждена, что гораздо более способна к импровизации, чем Мейбл. И в самом деле урок прошел на ура. Хабиб прочла вслух заметку о квинтете «As I Lay Dying» [2], растягивая слова на южный манер, и мы все так хохотали, что под конец у некоторых на глазах выступили от смеха слезы.

После работы мы с Джоном встретились в центре, чтобы поужинать в честь Дня святого Валентина. Я поблагодарила его за розы и поведала об анонимной «валентинке», обнаруженной в почтовом ящике, и приписке: «Будь моей».

— Ух ты! — не удержался он. Потом приподнял брови и взглянул на меня так, будто видел впервые.

Его жена… Женщина, имеющая тайного поклонника.

Он ел бифштекс с кровью, и его белую тарелку покрывала тонкая кровавая пленка.

— И кто, думаешь, мог бы это быть? — спросил он.

— Честно говоря, не имею понятия, — ответила я.

Сегодня утром Роберт Зет, поэт с нашей кафедры, отпустил комплимент по поводу моей одежды (белая блузка и оливкового цвета замшевая юбка), что показалось мне откровенным перебором. («Ого, Шерри. Очень круто!»)

На прошлой неделе, помнится, его восхитил и другой мой прикид — черная юбка с вязаным черным свитером; он даже потрогал рукав, чтобы ощутить рельефность вязки. — Нравится мне твой стиль, — сказал он. — Прямо из классического вестерна.

Но, без сомнения, Роберт Зет — гей. Он никому никогда не рассказывало своем гомосексуализме, но подобное предположение родилось у нас сразу же, как только он поступил к нам работать. Тридцать пять, ни жены ни детей — даже бывшей жены или хоть подружки, — и эти зеленые глаза, гибкое тело и тонкий вкус в области моды. Все мы — женская половина кафедры, которая практически и составляет весь преподавательский корпус, — анализировали его творчество на предмет сексуальных предпочтений автора (две книги, вышедшие в университетском издательстве: «Мрачные мысли» и «Расстояние между здесь и там»). Но они оказались слишком отвлеченными, слишком оторванными от реальной жизни — небольшие, довольно трудные для понимания, наполненные многими смыслами стихи, — чтобы судить о том, есть ли в них хотя бы намек на романтические отношения.

К тому же, гей он или нет, не похоже, чтобы «Будь моей» могло быть делом рук такого человека. Слишком буквально. Слишком сентиментально. Кроме того, я знаю его почерк. Много раз видела сделанные им от руки пометки на бумагах, разложенных в нашей преподавательской с ксероксами. Его манера письма совсем не похожа на ровную округлость надписи на моей таинственной «валентинке». Роберт пишет коряво. Не буквы, а колючая проволока. В попытке исказить почерк человек скорее попытается огрубить плавные линии. Но сделать ломаный, я бы сказала страдальческий, почерк более гармоничным? Невероятно. Очевидно, это не Роберт Зет.

Конечно, есть еще студенты. В колледжах общего направления полно взрослых одиноких мужчин. Предполагаю, что людей, способных на страстное увлечение, здесь более чем достаточно. Один из них, Гарри Мюлер, парень чуть за тридцать, уволенный с фабрики по производству автомобильных запчастей, решил продолжить образование, желая «развить свои способности». Мне всегда казалось, что он испытывает ко мне какую-то трогательную признательность за то, что я уделяю ему дополнительное внимание, поправляя его сочинения. («По моему мнению, есть семь причин, по которым автомобильная промышленность должна быть модифицирована. Сейчас я перечислю вам причины, по которым автомобильная промышленность должна быть модифицирована…»)

Он так заливисто смеется над незатейливыми шутками, которые я порой позволяю себе отпустить во время урока, что меня посещает мысль: а в своем ли он уме, этот Гарри Мюлер. Но, скорее всего, он просто слишком нервный.

Конечно, это может быть и чья-то глупая выходка.

Или ошибка. Мог автор записки перепутать почтовый ящик?

— Это может быть кто угодно, — сказала я Джону.

— Ну, — ответил он, — нельзя винить парня за подобные попытки. — Он задержал на мне пристальный взгляд. Затем добавил: — Должен признаться, Шерри, что думать о каком-то болване, мечтающем о тесном контакте с твоей женой, довольно волнующе. — Он протянул руку под столом и провел кончиками пальцев по моему колену.

Я откашлялась, а затем улыбнулась: — Просто так, для информации, сообщаю тебе, Джон, что в прошлом таких болванов было немало.

Он опустил нож и вилку. Провел салфеткой по губам:

— И ты одаривала кого-нибудь из этих болванов своим расположением?

— Нет, — ответила я (что почти правда). — Но ведь все когда-нибудь случается впервые.

— Остановись, — предупредил он. Выставил руку с зажатой в ней салфеткой и, нагнувшись над столом, прошептал: — Ты меня возбуждаешь. — И кивнул, взглядом указывая на свой член.

Столько воды утекло с тех пор, когда я в последний раз туда смотрела, что я почти совсем забыла, есть ли там вообще что-нибудь. Когда мы только поженились, мы каждую ночь обсуждали свои фантазии.

Как бы я отреагировала, если бы у светофора рядом со мной притормозил мотоциклист и предложил бы мне отправиться с ним в отель с сомнительной репутацией и пососать его член?

(Мы детально обсуждали мои действия.)

Как поступил бы Джон, если бы на пляже женщина в бикини потеряла верхнюю часть купальника и попросила его помочь ей поискать пропажу в песке?

(Он бы пошел с ней — и конечно же на пляже было бы расстелено для них полотенце.)

Мы обращали внимание друг друга на людей в ресторанах. Тот, с татуировкой? Та, в уздечке? В горячей ванной? На заднем сиденье машины? Рисовали друг другу подробные картины, затем шли домой и занимались любовью остаток дня или всю ночь.

Мы, конечно, никогда не воспринимали свои фантазии как реальность. А потом они вместе с наручниками или флаконом клубничного массажного масла затерялись где-то между моим вторым триместром и восемнадцатым днем рождения Чада.

Но дома, после ужина в честь Дня святого Валентина, уже лежа в постели, Джон продолжил разговор.