Читаем Бригантина «Мария» (СИ) онлайн бесплатно

========== Шторм ==========

Надвигается буря,

Беспощадный шторм,

И ярость — первая скрипка

В его симфонии.

Надвигается буря.

Я опустошён,

Я жду его, словно спасения,

Себя мечтая наполнить им.

Abyssphere — Один во тьме

Сокрушительный удар пришёлся в бакборт[1] бригантины, и она завалилась набок, содрогнулась всем корпусом, глухо, протяжно застонав, и стон её слился с дьявольским свистом ветра в такелаже. Огромные валы, окутанные серой пеной, вздымались и падали повсюду, насколько хватало глаз.

Бешеный порыв ветра срезал верхушку у надвигающейся волны и швырнул через борт. Хелмегерда окатило солёной водой, словно из исполинского ведра, и тонкие штаны на нём мгновенно вымокли. Мачты тяжко затрещали, зашатались в своих креплениях, натянувшиеся тросы пронзительно заскрипели. Океан раскачивался, колыхался, ходил ходуном, и тёмная масса воды сливалась с низким грозовым небом, и тяжёлые чёрные тучи, казалось, падали в океан, и между этих двух стихий кидало, кружило, ворочало маленький лёгкий корабль, но Хелмегерд знал: этот шторм «Мария» выдержит. Словно откликаясь на его мысли, ванты загудели, как струны, и он привычным движением погладил гладкий мокрый гакаборт[2], будто живое существо.

Волна налетела снова, палуба вздыбилась, пытаясь опрокинуть находящихся на ней людей в бушующую бездну, и к её грохоту примешался гул толстых брусов корпуса и досок покрытий. То был не крик боли, а доступная человеческому уху слаженная работа корабельных костей и мышц во время тяжёлой, но приятной работы.

Какой-то зазевавшийся матрос грохнулся на залитую водой палубу и покатился к фальшборту, но Пит поймал его за шиворот и вздёрнул одним движением. Внутренние помещения бригантины захлёстывало волнами, и качка возле ватерлинии была невыносимой, поэтому команда собралась на шкафуте. Паруса были спущены вовремя, снасти закреплены, грузы принайтованы[3], и теперь матросам под предводительством старпома только и оставалось, что вычёрпывать воду.

Ослепительная молния разодрала небо в клочья и ударилась в воду в каком-то кабельтове[4] от «Марии», и в её свете бурлящее море полыхнуло белым, словно снежная равнина, о которых болтали ходившие далеко на юг моряки. Хелмегерд покрепче сжал гакаборт и напрягся всем телом в ожидании грома, и тот налетел мощью тысячи пушек, сливаясь с треском бортов в жуткий какофонический марш. Очередная волна перехлестнула через фальшборт, и по чисто вымытой палубе с рёвом хлынули новые потоки пенной воды, и бригантина легла на штирборт[5], чтобы тут же стремительно качнуться назад, и Хелмегерд, хотя и был готов к удару, едва удержался на ногах.

Восстановив равновесие, он поднял мокрое лицо к низко нависшему небу и весело оскалился, и рот наполнился солёным. Во время шторма да в бою — только тогда его сердце билось в полную силу, как в старые времена. И какая разница, что всякий удар его мог быть последним?

Небеса разили молниями, словно фехтуя, и сверкающие огненные шпаги тут и там били в беззащитное тело океана, и тот воздымался всё выше, кипел, ревел, бурлил в тщетных попытках добраться до врага, смять его, поглотить. С начала времён враждуют стихии, сходятся в грозных битвах, и ни одной не под силу одолеть, и на этом держится мир. Мало кому из людей удаётся оказаться в разгаре такой схватки и выжить, но Хелмегерд слишком долго ходил по морю, чтобы терять разум при виде борьбы природных сил. Вокруг развёртывалась не война, а дуэль, яростная, но недолгая.

Спустя несколько часов жестокой качки, всполохов, грохота и острых брызг из распоротого собственными молниями брюха туч полил дождь, и волны стали утихать. Они ещё раскачивали корабль и взлетали на палубу, но море не рождало больше зловещего гула, и сквозь сплошное полотно пены то тут, то там начала проглядывать тёмная вода.

— Хорошенько потрепало, а, кэп? — на квартердек[6], хромая, взобрался Пит. Его вымокшая седая борода лежала на груди, как большой моток пеньки. Хелмегерд кивнул, привычно оглядывая его снизу вверх, и крикнул, отплёвываясь от дождевой воды:

— Молодцы ребята, хорошо потрудились. Пусть поставят бочки для воды да поживей откачивают воду из трюмов и сушат палубу. Потом выдашь им маленько грога. Снимемся на рассвете.

— Сделаю. Сам-то ляжешь, Хел? — проревел старпом, заглушая грохот волн, и Хелмегерд качнул головой. Пит неодобрительно нахмурил кустистые брови, пробурчал что-то себе под нос, но спорить не стал, и вот уже его гулкий голос разносился над палубой: — Бен, Эд — ставить бочку! Немой, Потл, Ахмед, Нагель — за помпы! Кот, Куско, Ред, Стеньга — сушить палубу! Да шевелитесь, ребята!

На корабле закипела работа, понеслись из всех углов песни и смех, перемежаемые руганью Пита. Хелмегерд спустился по трапу, пересёк палубу по колено в воде и поднялся на нос, к самому бушприту[7], оплетённому паутиной штагов и бакштагов[8]. Ливень, обрушивающий на «Марию» всё новые и новые баты[9] воды, давно уже смыл море с лица и одежды, и, облизнув усы, он на какой-то миг удивился, не ощутив привычного солёного вкуса.

— Что, Хел, — весело окликнул Кот, гоня колодкой поток воды к шпигату[10], — с утреца будем ловить подмокших купчишек?

— Будем, — пообещал Хелмегерд. — Не затупились ещё твои коготки?

— Обижаешь! — расхохотался Кот, предвкушая забаву. — Да и где ж им с тобой затупиться!

Хелмегерд присел у самого ватервулинга[11] и привычным движением опустил руку под бушприт. Жёсткая ладонь легла на старательно выточенные из дерева локоны, будто спутанные ветром, и, замерев на мгновение, медленно скользнула по ним, гладя, лаская.

***

Ром и херес лились рекой и разудалым песням не было конца в ту ночь, когда Хелмегерд с командой возвратились из удачного похода, в который он отправился старпомом, а вернулся — капитаном. Воспоминания о чаще вскинутых рук после выкликнутого старым боцманом его имени пьянили его хлеще самого крепкого вина. Капитан Хелмегерд. К этому он шёл всю свою жизнь, с тех пор, как сопливым мальчишкой взошёл юнгой на пиратскую шхуну — долгих двадцать пять лет. Двадцать пять лет на скользкой колышущейся палубе, под солёным ветром, в погонях и в боях, двадцать пять лет бесконечных тросов и парусов, прогорклой солонины и пробуждения под сиплую боцманскую дудку.

Расскажут пираты про дальние страны,

Про бури, которые рвут такелаж…

— вразнобой орали матросы, успевая между строчками осушать всё новые и новые кружки тёмного мутного зелья и целовать пригожих девок, усевшихся у них на коленях. Другие плясали, то и дело проносясь в опасной близости от тяжёлых деревянных столов, третьи резались в карты с чужими экипажами и, судя по доносившимся возгласам, выигрывали.

Хелмегерд оглядывал своих головорезов сквозь сизый трубочный дым почти влюблённым взглядом. Они выбрали его, и он не подвёл их, и «Акула» вернулась с богатой добычей. Скоро придёт пора готовиться к следующему походу, а пока пусть повеселятся, пусть отдохнут.

После третьей пинты Хелмегерд отложил трубку, встал из-за стола и закружился в старинном матросском танце, и парни откликнулись восторженным рёвом десятков лужёных глоток. Капитан везде должен быть лучшим — хоть в бою, хоть в игре, хоть в пляске. Старые доски, удивительно неподвижные, пружинили под кожаными сапогами, музыканты наяривали на громких, но порядком расстроенных инструментах, со всех сторон неслись свист и аплодисменты, добытая в бою шпага билась о ногу, и Хелмегерд, танцуя, был первозданно, неповторимо счастлив.

Быстро пронеслись две недели на суше, матросы отоспались и отъелись, корабль был подлатан, оружие заточено, провизия закуплена и уложена в трюмы, балласт погружен. Последние дни проходили в хлопотах, как всегда бывает перед отплытием; старпом переставал грызть трубку только для того, чтобы заорать на нерасторопного матроса, и пару раз едва не подрался с боцманом, а пьяному боцману в дешёвой таверне выжгли здоровенный клок бороды, что никак не прибавило ему добродушия, но в целом всё шло своим чередом.

И вот настал день отплытия. С утра Хелмегерд вымылся, побрился и расчесал свои длинные чёрные волосы, и многие матросы последовали его примеру. Скоро они все обрастут, покроются грязью и станут смахивать на неряшливых чертей, но выйти в море стоит при полном параде.

День пролетел в заботах, на борт «Акулы» таскали последние грузы, кок в сопровождении трёх самых крепких матросов докупал припасы, моряки в десятый раз проверяли, хорошо ли законопачены щели и просмолены тросы, не истрепались ли паруса и не сгнили ли доски обшивки, и всё норовили ускользнуть из-под строгого боцманского ока не то в таверну, не то в бордель. Хелмегерд следил одновременно за всеми, не переводя дух ни на минуту, пока вернувшийся в свите кока с рынка матрос не сообщил, будто слышал, что в старом районе есть прощелыга, который хорошо платит за… высушенные листья конопли.

Хелмегерд, разумеется, поинтересовался, на кой дьявол кому бы то ни было конопляные листья, да ещё и сушёные к тому же, на что матрос, почесав затылок могучей ручищей, промямлил что-то про даруемое ими неземное блаженство, доступное знающим их секрет людям. Хелмегерд, конечно, посоветовал матросу меньше пить и почаще чистить уши, но сомнения закрались в его душу, и перед закатом он, убедившись, что подготовка к отплытию движется к завершению, оставил баркентину на Пита, сошёл на землю и двинулся к рынку.

Три склянки спустя[12] он возвращался на «Акулу» из старого района, охваченный радостью. Ему удалось найти барыгу, и тот подтвердил всё услышанное матросом: он и в самом деле готов отвалить хорошие деньги за эти абсолютно бесполезные части растения, что гнездится на южных землях. Хитро поводя белёсоватыми глазами, он обещал Хелмегерду научить его получать от этих листьев ни с чем не сравнимое удовольствие, но Хелмегерд, скрепляя договор рукопожатием, подумал, что самое большое удовольствие получит от вырученных за такую ерунду денег — нужно будет только как-нибудь выманить эти части конопли у индейцев, а то и вовсе отобрать с оружием…

Такие приятные мысли витали в его голове, когда из-за очередного угла узкой улочки быстрым шагом вышла невысокая девушка в голубом платье, совсем юная — едва раскрывшийся бутон. Хелмегерд знал, что нынче, готовый к отплытию, выглядит куда лучше, чем обычно, и всё же он отдавал себе отчёт в том, что вряд ли хоть одна юная леди обрадуется встрече с ним в глухом переулке. Поэтому он поспешно отступил к неровной сырой стене ближайшего дома, прислонившись к ней спиной, и для пущей убедительности в своём миролюбии сорвал шляпу с головы и поклонился, чиркнув по траве пышными перьями плюмажа.

К его несказанному удивлению, девушка, вместо того чтобы торопливо пробежать мимо, слегка поклонилась ему в ответ и уставилась на него с плохо скрываемым любопытством на нежном загорелом личике.

— Добрый вечер, сударыня, — произнёс Хелмегерд с улыбкой, не отходя от стены. — Вы не боитесь гулять здесь в одиночестве?

— Не боюсь, — сказала она чистым голосом, пожалуй, чуть низковатым для женщины, сверкнула на него широко посаженными глазами цвета спокойного моря и вдруг улыбнулась в ответ, смешно наморщив тонкий носик. — А вы, должно быть, подстерегаете здесь свою жертву?

— Ну что вы! Я кроток, как ягнёнок, — Хелмегерд сделал было вид, что ужасно оскорблён, но тут же рассмеялся. Его и без того прекрасное настроение становилось лучше с каждой минутой. Дурно ли провести последние минуты перед началом полного лишений и опасностей путешествия в столь милой компании? — Впрочем, в следующем переулке удача может и изменить вам. Позволите ли вы мне проводить вас, сударыня?

— Что ж, проводите… — Девушка повела худенькими плечами под тонкой тканью платья и бросила на него лукавый взгляд: — Если, конечно, в это время ваш корабль не уйдёт без вас.

«Она приняла меня за матроса! — догадался Хелмегерд, с поклоном предлагая ей руку, которую она изящным движением обхватила. — А моряка во мне вычислила, наверное, по походке…»

— Не беспокойтесь об этом, — со снисходительным смешком сказал он вслух, приноравливаясь к её лёгкому шагу. — Расскажите лучше, куда же вы держите путь?

— А куда глаза глядят! — ответила девушка со звонким смехом, в котором ему, тем не менее, почудился оттенок горечи, и тряхнула головой, задев его шею крупными тёмно-русыми локонами. Он исподтишка рассматривал её. Вряд ли кто-нибудь назовёт её красивой, слишком неправильные черты юного лица, но была в ней какая-то невыразимая прелесть, заставляющая забыть и о чересчур высоком лбе, и о слишком маленьком рте, и о чрезмерно узком подбородке. — И прекратите меня разглядывать, точно кусок мяса на базаре!

Хелмегерд на мгновение почувствовал даже что-то вроде смущения: до чего глазастая, чертовка! Но тут же склонил голову в шутливом раскаянии:

— Признаю свою вину, ваша честь, и раскаиваюсь безмерно. Могу ли я молить о помиловании?

— Разумеется, нет, — важно заявила девушка, нимало не задыхаясь от быстрого хода. — Как там у вас, пиратов, казнят за ужасные прегрешения — вешают на рее? Или пускают по доске?

Вот тут Хелмегерд удивился по-настоящему — до того, что на мгновение сбился с шага. Спутница окинула его высокомерным взглядом и тут же громко расхохоталась, и эхо заиграло её смехом, перекидывая его от стены к стене, точно озорной мальчишка — мяч:

— Что, угадала? А я сразу поняла, что вы пират и скоро уйдёте в плаванье. Ходите вы по-матросски, стоите, широко расставив ноги, и сапоги у вас совсем неизношенные, а ладони — словно неструганая деревяшка, и жилы на руках, точно канаты, и татуировки — кто же вы, как не моряк? Рубашка у вас залатана грубо и совсем неподходящей нитью, а старая заплатка того и гляди оторвётся — значит, здесь вас не ждала женщина, да и раньше, судя по всему, не ждала, а в вашем возрасте и при вашей внешности, будь вы добропорядочным моряком Его Величества, у вас должна была бы быть жена, дочь или хоть любовница. Жилет у вас старый, из крашеной парусины, зато штаны — новенькие, из тончайшей кожи и сшиты по последней моде. На пальце у вас перстень с неприметным с виду, но чистейшей воды рубином, шпага на перевязи, судя по отделке эфеса, ещё недавно принадлежала какому-нибудь испанскому дворянину, а в ухе у вас обычно висит тяжёлая серьга, оттягивающая мочку. Разумеется, вы — пират, недавно поймавший удачу! И, наконец, вы выбриты и выглядите благополучным — значит, приплыли довольно давно; при этом вы трезвы — значит, вот-вот отплывёте.

Если бы земля тотчас разверзлась под их ногами и оттуда повалили бы мохнатые черти с раскалёнными вилами, Хелмегерд не был бы изумлён сильней. Остановившись и вынудив тем самым остановиться свою спутницу, он повернулся к ней лицом и осторожно взял её маленькую крепкую руку в свою.

— Право слово, не знаю, чему удивляться больше, — негромко произнёс он, глядя прямо ей в глаза, которые она не торопилась отводить, — вашей наблюдательности, вашим познаниям или вашему уму. Вы не ошиблись ни в одном из своих предположений, за исключением одного — мой корабль не может уйти без меня, потому как я капитан.