Читаем Брат Солнца онлайн бесплатно

 Это было бегство. Только теперь Артем честно признался себе в этом. Он бежал на отцовскую дачу, в леса. «Ухожу в партизаны», - горько усмехнулся он и посмотрел в окно электрички.

 Перед его глазами проносились верхушки деревьев, – чем дальше, тем медленнее, - и весь мир кружился вокруг какой-то точки на горизонте. Там, - или почти там, - слепило глаза солнце, - и тем более казалось, что где-то за солнцем, есть что-то важное для всех, какой-то центр, но все – и Артем – старательно объезжали его по длинной-длинной кривой.

 Да… это было бегство. Вся его двадцатипятилетняя жизнь разбилась обо что-то, получила пробоину, запуталась в сетях, - и теперь нужно было бежать от нее и начать все с начала. Нет, конечно, если посмотреть со стороны, то ничего страшного не случилось, все живы-здоровы, все при своем, а у кого-то даже прибавилось… Но дальше так продолжаться не может…

 «Господи, как все просто и обычно… обыденно… пошло… - сказал себе Артем, перебирая подходящие слова, – Банально слово «банально», но ведь действительно – и банально тоже!» И тут же оборвал себя. Он знал, что сейчас он повторит весь тот бред, который теперь проговаривал по нескольку раз на дню. «Не надо, - говорил он себе, - засни; закрой глаза и засни… Ваши веки тяжелеют… Ну почему же нельзя уснуть, - ведь ты встал в такую ранищу?»

 Но уснуть действительно никак не получалось, и потому он сто пятьдесят шестой, а, может быть, триста двадцать второй раз за последние дни пересказал себе историю своей жизни, надеясь найти ответ на вопрос, что же ему делать дальше.

 «Родился я, можно сказать, удачно, – подумал он, - стоп. Это уже какое-то клише. Так я уже говорил… Давай как-нибудь по-другому…»

 Отец Артема был известным когда-то журналистом. В перестроечные времена он умудрился занять особое положение в городе. К его мнению тогда прислушивались, его комментарии в прессе и на телевидении могли влиять на решения местной власти. «Они» тогда пытались чему-то соответствовать. Недолго. И все это быстро закончилось. Артем даже помнил, как это было. Он в то время только начал ходить в школу. Отец тогда много нервничал, часто просто сидел дома, на кухне – один – курил – и смотрел в одну точку. Потом он ушел – из «главной» местной газеты, исчез с телевизионных экранов. Несколько лет преподавал журналистику, вел какие-то курсы. Но это было не то. Было видно – он хотел влиять на ситуацию. А повлиять на нее было нельзя. Артем понял это только теперь, когда сам на свою ситуацию повлиять не мог. Это надо как-то пережить.

 Сам он пришел в журналистику не для того, чтобы влиять. Он пришел, потому что нравилось писать. Нравилось думать – и говорить. Нравилось, когда понимают и увлекаются. Нравилось делать хорошо. И, казалось – ты делаешь все правильнее и профессиональнее, и все лучше, и лучше – и жизнь становится все лучше и лучше - и твоя, и вокруг… На самом деле Артем быстро понял, что это не так, но все перекрывала какая-то наивная, детская надежда на то, что система наконец сработает, - и он сделает какой-то шаг… Куда?..

 Нет, карьера была… Проекты, в которых он участвовал, становились все круче и круче, начальство его приметило, бросало с одной амбразуры на другую, хвалило, баловало иногда деньгами… Тексты писались, сценарии принимались… Жизнь била ключом. Но была сама по себе неправдой, игрой непонятно во что…  И когда их канал – последний в городе - перекупили москвичи, одна из сторон этой игры обнажилась до безобразия. Кто-то – неизвестно кто, и где-то – неизвестно где, - тупо зарабатывает деньги на том, что ты здесь и сейчас ходишь на работу и делаешь вид, что работаешь. Конечно! – Делаешь вид! – Потому что по-настоящему работать ради идеи чьего-то обогащения ни у кого никогда желания не  появится.

 Он как зомби приходил на рабочее место, ездил на съемки, сидел на летучках и собраниях, делал, что положено, но подспудно, боясь самому себе признаться в этом, знал, что еще немного – и он уволится. Самому сделать это было тяжело, потому что телевидение было частью его жизни, – и не просто по хронометражу, прописанному в трудовой книжке. Все эти планерки, разборки, прямые и кривые эфиры, ночные монтажи, внезапные Новогодние огоньки и спонтанно возникающие по ходу дела 8-ые Марта и Дни Победы, - все это, казалось, текло у него в венах и артериях вместо крови… И все же расстаться с телевидением было нужно. Хотя… по-настоящему Артем это понял только теперь, глядя назад из окна пригородной электрички…

 Алевтина-Алевтина! Алевтина! Алевтина – это, конечно, да! Аля-Алевтина, что с тобой теперь?… Медная табличка, офисная дверь…

 Мыслей о ней Артем избегал, дал себе зарок выбрасывать их из головы. Уж это – точно пройденный этап, к которому он никогда не вернется…

 И все же… Вот они, эти мысли… Они учились с ней на филфаке… Скромная, аккуратная мышка… Она умела нравиться потихонечку, удобненько так нравиться умела… Когда он проработал уже полгода на ТВ, они случайно – а, может, нет – кто теперь знает эту Алевтину! – встретились – просто на улице, – поболтали, - и через пару дней она уже работала вместе с ним. Помог… Их, естественно, корпоративно-заочно обвенчали и держали за сложившуюся заэкранную пару. И так оно и было… До поры до времени… Новый директор - ставленник Москвы, из местных, быстро научился сталкивать лбами «молодых» и «старых», - и всегда стоял горой… естественно, за молодых. Не зря же ездил в столицу нашей Родины на семинары и за бонусами. Правда, финт был всегда один и тот же – проверка на лояльность молодому энтузиасту – скандал со «старичком», - а потом – «у нас незаменимых нет».

 И вот в череде этих стычек, текучки кадров, снижения зарплат и роста привлекательности финансовых вложений в телекомпанию Алевтина вдруг… У Артема даже мурашки пробегали по загривку, когда он вспоминал это… Она вдруг на ровном месте, на собрании, в присутствии директора и очередного московского гостя обвинила вообще всех, «кто слишком долго работает, оброс стереотипами, закостенел, и не понимает сути текущего момента», а потом просто дала клятву верности руководству вообще и генеральному директору в частности.

 Такого не видел не только он, но и более матерые местные телевизионные и офисные зубры… Нет, по сути бывало всякое, но по стилю… В этом было что-то от партсобраний 37-го года, не иначе, - только на карьерно-экономической почве… И говорить теперь уже было не о чем… с новым главным редактором творческого отдела… Когда она только успела обо всем договориться?.. Это же был такой расписанный по репликам спектакль!

 Что? – «Идти по трупам» – идиоматическое выражение? – Нет, - правда жизни. Она шла – и с удовольствием! - а он – и остальные – превращались в каком-то смысле в трупы. Вот так.

 И он порадовал руководство, написал заявление об уходе. У него ведь тоже уже был кое-какой стаж, он тоже начал кое-что понимать… Оставшись без «родной» телекомпании, он увидел мир вокруг как будто в первый раз. Ведь он рос и жил, уткнувшись в письменный стол, в учебники, книжки, в телевизор и компьютер. Как некоторые смотрят на него через прицел, так Артем смотрел на него через текст и экран телевизора. Когда же жизнь вокруг пошла в немонтированном и неописуемом словами варианте, это был шок. Все по-другому ходило, ело, пило, разговаривало, другого хотело и по-другому добивалось своего.

 Это отец сказал: «Давай-ка езжай в деревню. Отдохни, осмотрись. Там тихо. Придешь в себя – приезжай, я тебе помогу». Артему было, в общем, все равно, - но вот он, - едет теперь в электричке.

 Кто же ты такой, Артем? Кто ты? Зачем ты прожил эту дурацкую, короткую на текущий момент жизнь? И куда она направится теперь?

 Вдруг он представил свои имя и фамилию, - какими он не раз видел их в титрах. «Хорошее сочетание, - подумал он, - как псевдоним. Но… Никогда она уже не украсит ваших голубых экранов, дорогие телезрители…» - он нервно усмехнулся, скрестил руки на груди и медленно привалился своей темной курчавой шевелюрой к стенке вагона.

 Очнулся он от слов «Старое Село», прозвучавших еще в полусне, - и понял, что пора выходить. Просыпаться было лень. Однако Артем заставил себя открыть глаза и броситься к выходу.

 Он выскочил из вагона заспанный и взъерошенный, и, как ему показалось, опоздавший ко всему на свете, а, между тем, люди еще выходили из вагонов, будто бы никуда не торопясь; все везде успели; двери закрылись и поезд ушел.

  - На машине? – раздалось над его ухом.

 Он вздрогнул и проснулся еще раз.

  - Да нет. А почем до Трешкино?

  - До Трешкино-о? – протянул самостийный таксист, намекая, что на край света ехать ближе. – Шестьсот.

 Судя по интонации, ему пришлось сбросить минимум полцены, и рейс до Трешкино теперь пойдет в убыток…

  - Да я так спросил, - сказал Артем. – Я на автобусе.

 И верно, - через час он выезжал из Старого Села на автобусе.

 Дорога до Трешкино была однообразной. Сорок шесть километров она петляла по лесам, а пассажиры все это время видели только нескончаемую череду елок и берез. Лишь изредка лес раскрывался, и секунд десять-пятнадцать можно было полюбоваться болотом.

 В детстве Артем всегда засыпал на этой дороге, - что в автобусе, что в отцовской машине. Тогда его будили родители, а теперь будить было некому, - и он боялся проспать. Глядел во все глаза на Старосельские аккуратные домики, – когда выезжали из райцентра, - на местный супермаркет – будто свалившийся с другой планеты куб из стекла и бетона, на воинскую часть на окраине. Она возникла на мгновение и удивила его редкой запущенностью. Трехэтажные казармы почернели, рамы в окнах местами были выворочены, стекла побиты. Территория была завалена каким-то хламом, то тут, то там вздымавшимся над забором, заросла кустами и деревьями. Однако на КПП сидела группа солдат, на лицах которых было написано какое-то… даже довольство жизнью, что ли, – несмотря на царивший вокруг хаос. Странная картинка проплыла перед глазами, озадачила, но Артем сказал себе: «Ну, в-общем, как везде…» и она тут же забылась…

 А дальше был лес, лес и снова лес – до самого Трешкина. Только здесь дорога наконец огибала Трешкинское озеро – и было на что посмотреть. Озеро, длинное и кривое, было более-менее живописным. На самом деле оно было проточной старицей реки Юрмы, которую дорога пересекала через полтора километра, перед селом Луговым. Трешкино окружило единственной своей улицей внешнюю часть водоема; огороды не доходили до обрыва метров двадцать, а кое-где – и девять-десять.

 Места были благодатные. Это была глушь, – а в ней – все, что можно ожидать от глуши - рыбалка, охота, ягоды, грибы. И здесь всегда стояла удивительная тишина, особенно по вечерам. Выйдя из автобуса и сделав несколько шагов по направлению к деревне, Артем понял, почему отец когда-то выбрал это место. Ведь если просто-напросто выспаться в деревенском доме, сходить с удочками на речку, прогуляться по лесу, - все беды и несчастья развеются сами собой, - и он станет другим человеком – спокойным, собранным, готовым принять нужное решение, выполнять его – и менять свою жизнь к лучшему.

 Но вот он вошел в деревню через переулок, и она неприятно удивила его. Улица была почти пуста. Слева – далеко-далеко – кто-то – один-единственный – переходил дорогу. У трех-четырех домов обрушились крыши. Несколько заборов бесследно сгинули, а часть – повалилась. Колодец напротив переулка осыпался и превратился в яму, заваленную бревнами. Справа, почти напротив их дома, ржавела груда какого-то железа. Асфальт растрескался и рассыпался мелким крошевом.

 «Ну что же, - повторил про себя Артем, - все как везде…» Чувство обиды за этот небольшой клочок земли вдруг наполнило его, - и тут же отпустило, - ведь он уже и так был достаточно измучен своими переживаниями, - измучен до безразличия, как ни горько  было в этом себе признаться…

 Он не был здесь шесть лет. Когда Вереницын учился в институте, ему казалось, что жизнь в деревне - это отмирающее занятие. Мир меняется, города растут вверх, - и надо держать руку на пульсе, а не заниматься разной первобытной ерундой вроде сбора ягод. Однако до третьего курса родители возили его с собой. Наконец, на четвертом он начал подрабатывать и сумел отвязаться от обязанности сидеть пол-лета в деревне. Дальше был пятый курс и работа. Отпуска – коротенькие – были, а вот желания «выехать на природу» – никакого.

 А вот теперь его сюда затянуло как в воронку, - и он понял, что многое в жизни пропустил. И многого уже никогда больше и не увидит…

 И вот – дом! «Дом» - только так они называли его между собой. «Дом», а не «дача». Это была обычная для этих мест пятистенная изба с пристроенными двором и верандой. Забор стоял; правда,  столбы пообветшали, да и воротца потеряли вид, - дерево подгнило, две планки были сломаны, а одной – вообще не было. Артем открывал их осторожно, - казалось, они вот-вот обвалятся или рухнут со столбами. А вот домом отец явно занимался. Крыльцо было новое, сруб обшит вагонкой, крыша перекрыта, - жить можно. Он поднялся на крыльцо, достал из сумки выданный матерью ключ, открыл дверь и вошел.

 Теперь, когда Артем добрался, наконец, до дачи, он засомневался, – зачем же он сюда приехал. Что он тут будет делать? Вот даже прямо сейчас? Он обошел комнаты, включил счетчик, выложил из сумки продукты и понял, что не знает, чем заняться. Он задумался на минуту и вновь заслушался удивительной, непривычной городскому уху тишиной. Ах, да! Он же собирался отоспаться! Артем прошел в горницу, лег на родительскую кровать, укрытую лоскутным одеялом, – когда-то его от нечего делать сшила мать, - лег и закрыл глаза.

 Сначала не спалось. Лезли  в голову все те же мысли про работу, Алевтину, про поездку сюда. Но постепенно голова тяжелела и Артем все дальше и дальше проваливался в уютную мягкую черноту.

 Но только-только он обмяк, в дверь постучали.

  - Хозяева! – послышался далекий во сне высокий старушечий голос. Артем поднялся и вышел в сени и открыл дверь.