Читаем Борхес. Из дневников онлайн бесплатно

Кажется, моя дружба с Борхесом началась с нашей первой беседы, случившейся в 1931-м или 1932 году на пути между Сан-Исидро и Буэнос-Айресом. Борхес был тогда одним из самых известных молодых писателей, а я — юношей с одной-единственной опубликованной книгой, которую мало кто заметил. <…>

Хотя мы были очень разными как писатели, дружба оказалась возможной, ведь нас объединяла страсть к книгам. Целые вечера мы проводили в разговорах о Сэмюэле Джонсоне, Де Квинси, Стивенсоне, фантастической литературе, детективных сюжетах, о «L’Illusion Comique»[1], литературных теориях, о contrerimes[2] Туле, о проблемах перевода, Сервантесе, Лугонесе[3], Гонгоре и Кеведо, о сонете, верлибре, китайской литературе, Маседонио Фернандесе[4], о Данне[5], времени, относительности, идеализме, о «Метафизической фантазии» Шопенгауэра, о неокреольском наречии Шуля Солара[6], о «Критике языка» Маутнера[7]. <…>

Я работал с Борхесом над самыми разными вещами: вместе мы писали детективные и фантастические рассказы с сатирическим уклоном, киносценарии, статьи и предисловия; вели книжные серии, составляли антологии, комментировали классиков. Среди лучших моментов моей жизни вспоминаю вечера, когда мы сочиняли аннотации на «Urn Burial», «Christian Morals» и «Religio Medici»[8] сэра Томаса Брауна, «Остроумие, или Искусство изощренного ума» Грасиана, подбирали тексты для «Антологии фантастической литературы» и переводили Сведенборга, Эдгара По, Вилье де Лиль-Адана[9], Киплинга, Уэллса, Бирбома[10].

Какими вспоминаются ощущения от наших тогдашних диалогов? Стихи, критические заметки, увлекательные эпизоды прочитанных мной книг в интерпретации Борхеса представали новой истиной, а все непрочитанное — миром приключений, ослепительным сном, каким временами становится жизнь.

И я спрашиваю себя: а не покажется ли грядущим поколениям нынешний Буэнос-Айрес в какой-то мере историями и персонажами романа, придуманного Борхесом? Возможно, так оно и будет, ведь, как я убедился, слово Борхеса нередко кажется людям большей реальностью, чем сама жизнь.

Среда, 21 мая. Начал вести дневник.

Вторник, 13 января. Говоря об идее книги и ее последующих черновиках, Борхес замечает: «Книга — тень чего-то возникшего в голове автора, причем автор не представляет себе это что-то достаточно четко: тень появляется, остальное исчезает. Произведение становится реальным, а идея — лишь следом от него, все более и более ирреальным. Перечитав ранние стихи Йейтса, похорошевшие за двадцать лет после многих исправлений, я подумал, что он добивался именно такой формы: понадобилась вся жизнь автора, чтобы стихи обрели совершенство. Возможно, в голове поэта не бывает плохих стихов; возможно, во всех плохих стихах заложены хорошие стихи, они-то и побудили автора писать».

Суббота, 10 сентября. В лекции о Гёте Борхес сказал: «В подражание религиям литература каждой страны тоже имеет свою каноническую книгу или автора. В Италии (а может быть, и во всем мире) это Данте, в Англии — Шекспир, в Испании — Сервантес, во Франции — Расин, Гюго и Бодлер, у нас, возможно, Эрнандес[11], в Германии — Гёте. Пожалуй, Данте — самый необыкновенный из авторов, а изучение ‘Божественной комедии’ предполагает исследование христианского богословия, классических литератур (в частности, Вергилия) и многого другого. Шекспир — любопытный случай, поскольку речь идет об авторе, который в силу обстоятельств той эпохи не мог считать себя литератором. <…> Что касается выбора Гёте, то он, хотя в Германии есть крупные писатели — Шопенгауэр, Ницше, Гейне, по ряду причин весьма удачен. Гёте занимали многие темы; как философ он несколько разочаровывает: когда Шопенгауэр пытался растолковать ему идеализм, то так ничего и не добился».

Февраль. Мать Борхеса говорит со служанкой о загробной жизни. Служанка: «Конечно, религия говорит про загробную жизнь. Но мы не знаем, какая она. (С надеждой.) Вот бы и там была работа…»

Пятница, 15 декабря. Бьой: «Очевидно, реальность обильнее порождает умных женщин, чем женщин красивых. А возможно, всё проще: ум можно культивировать». Борхес: «Но и красоту тоже. Нечасто увидишь красивых женщин в бедных кварталах».

Понедельник, 3 сентября. Борхес: «Я всю жизнь оспаривал общепринятые суждения (что Сервантес выше Кеведо, что в романах характеры важнее сюжета, что детектив — жанр второстепенный) — суждения, которых теперь придерживаюсь».

Суббота, 5 июля. Борхес читает. Подходит один из племянников и восклицает: «Как?! Бабушка разрешает тебе читать книжки без картинок?»

Четверг, 14 января. На прощание Борхес говорит, что если влюблялся по-настоящему, то вовсе не в тех, кто отвечал его вкусам или предрассудкам: «Не в скандинавских полубогинь».

Четверг, 27 января. Об американцах Борхес говорит, что они не умеют быть реалистами. Они бывают романтиками, как По, могут быть Мелвиллом, Готорном, Фолкнером, но в роли реалистов они неубедительны и сентиментальны. А если хотят показаться жесткими, как Эрнандес или Аскасуби[12], то неизбежно впадают в плаксивость.

<…>

Говорит, что германцы (скандинавы) не держались за свою культуру; в Нормандии они стали французами, в Англии — англичанами. Англичане продолжают эту традицию: не хотят навязывать свою культуру. <…> Возможно, под влиянием «Германии» Тацита немцы, почти ничего не знающие о своей мифологии и своем происхождении, цепляются за идею германизма. Это даже трогательно: ставшие полем битвы, на котором сходились все армии мира, перепутьем, мировым борделем, они толкуют о чистоте расы.

Суббота, 30 июля. Говорим о жанре рассказа; американец [один из гостей Бьоя — Джон Грант Копланд[13]] просит дать определение. Бьой: «Упор здесь делается на сюжет; в романе — на персонажей». Борхес: «Рассказ можно пересказать устно; роман же, если вы его не читаете, теряет главное (примеры: Пруст, ‘Путем всея плоти’ Батлера[14]). В рассказе можно изучать отдельного героя; в романе же одни герои влияют на других». Копланд: «Может, это просто вопрос объема?» Бьой: «Не думаю, ведь ‘Дон Кихот’ — это по сути рассказ». Борхес: «Конечно. Груссак[15] пишет, что он задумывался как назидательная новелла, то есть как рассказ; потом Сервантес понял, что может писать дальше, отсюда и второй выезд Дон Кихота».

Вторник, 29 ноября. Борхес о Гейне. Сравнивает его с Уайльдом; в Гейне есть что-то от хитроватого еврейского паренька. Вспоминает доводы обращения Гейне в христианство: «Когда я был могучим Вакхом, то насмехался над любым верующим в личного бога. Теперь, став старым евреем, бедным и больным, я нахожу больше утешения в этой вере, которую не способен обосновать, чем в моем юношеском пантеизме». Борхес замечает: «Доводы, хоть и не очень достойные христианства, несомненно, высказаны искренне (искренне и с долей меланхоличной иронии)».

Четверг, 16 августа. Борхес уверяет, что Мальеа[16] готовит большой роман под названием «Синдбад», и замечает: «Почему бы не назвать книгу сразу „Улисс“?» Еще рассказывает: «На днях мы в Библиотеке получили письмо от некого господина из Лас-Пальмаса, оно похоже на начало фантастического рассказа. Господин прилагает к письму книгу и учтиво просит передать ее писателю Рикардо Гуиральдесу[17], чей адрес отправителю неизвестен. Когда умер Гуиральдес? Кажется, в 27-м. Господин из Лас-Пальмаса мертв? Или он живет в мире, где обитает Гуиральдес? А мы сами?»

Четверг, 25 октября. Борхес: «Хуану Рамону Хименесу дали Нобелевскую премию». Бьой: «Какой позор…» Борхес: «…для Стокгольма. Сначала Габриэле, теперь Хуану Рамону. Лучше бы изобретали динамит, чем давали премии». Бьой: «Все же Хуан Рамон много лучше Габриэлы Мистраль. Плохие стихи Хуана Рамона — плохи, но лучшие из них достаточно хороши. Габриэла Мистраль не написала ни одного достаточно хорошего стихотворения».

Суббота, 27 октября. Пейру[18] и Борхес с улыбкой замечают, что все автомобили русского посольства, кроме одного, американские. Борхес: «При всем славянском мистицизме им присуща замечательная практичность. Они понимают, что автомобиль должен служить для передвижения, а потому покупают кадиллаки и шевроле».

Суббота, 10 ноября. Спрашиваю Борхеса, как он считает: надо ли писать статьи как рассказы. Борхес: «Думаю, все должно быть повествованием. Все должно иметь форму рассказа». Сильвина [Окампо][19]: «Как? И стихи тоже?» Борхес: «И стихи тоже. Во всем должна быть ситуация и развязка. Разумеется, в идеале ты можешь задаться целью и написать что-то неповествовательное, но почти наверняка ничего не получится. Чтобы поддерживать у читателя интерес, надо писать статьи как маленькие рассказы». Бьой: «Все-таки мне кажется, что между планом рассказа и планом заметки или статьи есть разница. Рассказ надо завершать самым важным. Начало в рассказе не так существенно; читатель знает, что может чего-то ждать. В заметках и статьях лучшее из того, что у тебя есть, надо давать в первой фразе. Иначе читатель не включится».

Среда, 12 декабря. Борхес: «У Асорина[20] спросили, зачем он дает названия своим театральным пьесам по-английски? ‘И Шекспир так делал’, был ответ».

Четверг, 23 мая. «Беда в том, — говорит Хулия Пейру[21] о Маргарите Бунге[22], — что она до того красива, что люди ей верят». Борхес поясняет: «Женщины ошибаются по поводу красоты или уродства других женщин. Подозреваю, у них есть абстрактное представление о красоте женщин — правильные черты лица, цвет кожи и волос, — но они их не чувствуют».

Воскресенье, 26 мая. Борхес по телефону. <…> О биографиях: «Верно подметил Марк Твен: ‘Никто не способен сообщить правду о себе или скрыть ее’».

Вторник, 25 июня. Говорим о Блейке. Борхес: «В Блейке есть что-то очень неприглядное». Бьой: «Это видно в рисунках». Борхес: «И в именах его богов. Что-то немецкое в языке и в воображении». Бьой: «С примесью детского вздора ‘nursery rhymes’[23]». Борхес: «Видения Сведенборга куда лучше». Добавляет, что в стихах Блейка встречаются нелепости, свойственные XVIII веку: розовые пальцы зари и тому подобное.

Среда, 26 июня. Борхес: «Знаешь, кто, оказывается, был педерастом? Марло. В „Геро и Леандре“ героиню он описывает сдержанно, но, перейдя к описанию героя, теряет голову». Бьой: «Я тоже сделал открытие: роман — жанр для гомиков. Когда принимаешься тщательно описывать героя, чувствуешь себя голубым». Марло был гомосексуалистом сверх меры, как, видимо, многие во времена Шекспира. <…>

Четверг, 18 июля. Борхес хотел, чтобы несколько человек, включая меня, под его руководством написали книгу о том, как англичане видели свое прошлое. Шекспир представлял его кельтским, поскольку Стюарты считали себя потомками короля Артура, республиканцы настаивали на происхождении от саксов: Мильтон не затрагивал тему Круглого стола, а сэр Томас Браун пишет об англосаксонском языке. У Карлейля увлечение саксами достигает апогея. Честертон и Беллок[24] (а до них Мэтью Арнольд?[25]) снова ссылаются на кельтские корни.

Суббота, 20 июля. <…> Сравниваю Лопе и Кеведо. Борхес соглашается, что Лопе писал лучше: «У него есть великолепные сонеты». Утверждает, что у Кеведо можно читать стихотворение за стихотворением и не найти никаких эмоций и задушевности. Гонгора лучше, а Лопе — намного лучше. «Не знаю, как я мог так восхищаться Кеведо», — заключает он.

Борхес: «У Донна есть красивые стихи, но есть и много безобразного. Как надо писать?» Бьой: «Гладко, ровно, гармонично, стараясь установить связь с читателем, не отталкивая его». Борхес: «Так писал Мур[26]. Но посмотри, как скверно он начинал». Бьой: «Эта нелепая манера письма, которой мы грешили в начале, полезна как дисциплина. Она учит избегать промахов. Порой, вероятно, удается найти легкую, без нажима, аллюзию, намек — это дисциплина помогла нам его отыскать. В Библии есть такие фразы: благим намеком они приносят весть. Но написать книгу из таких фраз невозможно». Борхес: «Пожалуй, Стивенсон умеет писать сложными фразами, их сложность незаметна. А Честертон? У него все похоже на игру марионеток». Бьой: «Вступаешь в игру и принимаешь ее. Ничто не нарушает стиль».

<…>

О «Фаусте». Борхес: «Странно, в этой книге не чувствуется зло. В „Макбете“ чувствуется. А в „Фаусте“ нет: просто беседуют два господина. Сцена с Маргаритой довольно слаба: танго avant la lettre[27]. Странно, что никому, даже немцам, никогда не приходило в голову поставить „Фауста“. Возможно, Рест[28] прав: в немецкой литературе нет фантазии».

<…>

Форньелес[29] собирается прочесть лекцию в Библиотеке. До этого он хочет познакомиться с Борхесом и побывать у него. Бьой: «Неужели жизнь не научила его, что этот визит окажется прежде всего неуместным и безрезультатным. Когда я был в Англии, то не пытался познакомиться ни с одним из восхищавших меня писателей. Если нет общего прошлого, в рамках одной специально устроенной встречи трудно говорить и объясняться». Борхес: «Когда объявили, что Честертон приедет в Буэнос-Айрес, я мечтал его не видеть. Предпочитал и дальше знать его по книгам».

Среда, 24 июля. Борхес отмечает слабую сторону «Потерянного рая» — там фантастический мир придуман наполовину: «Данте вообразил его ярко (правда, ад ярче, нежели рай), и читатель следит за ходом книги с интересом, словно читает фантастический роман. Данте поступает подобно Уэллсу; разумеется, Луна окажется не такой, какой ее описывает Уэллс, но пока работает suspension of disbelief[30], принимаешь все как есть, поскольку вымысел построен связно и последовательно». Бьой: «Странное дело. Когда люди слетают на Луну, книга Уэллса несколько утратит свою силу». Борхес: «В предисловии к „Морскому кладбищу“ в переводе Ибарры[31] я писал: если однажды станет известно, что происходит после смерти, половина литературы и философии сделается ненужной».

Суббота, 7 сентября. Отмечаем любопытную вещь: никто не обратил внимания, что ад Шоу и Сартра позаимствован у Сведенборга. Бьой: «Эсхатология Сведенборга значительно лучше, чем католическая. Гораздо правдоподобнее». Борхес: «Намного лучше, чем эсхатология Данте, где есть только воздаяние и кара. Как мог Данте поместить в ад Паоло и Франческу? Они же благородные люди».

Понедельник, 31 марта. Борхес не выносит вальсы. «Глупейшая музыка, — заявляет он. — Хуже всего — венские».