Читаем bon∙bon онлайн бесплатно

Сегодня я вспоминала Париж и то лето 82-го. Пьеру тогда выдали хороший аванс за книгу, и мы уехали во Францию: он за вдохновением, я за сыром и вином. Мы сняли уютную квартирку на Монмартре. Пьер много бродил, писал в блокнот на городских лавочках и, конечно же, нашел свой бар. Я неожиданно для себя увлеклась садоводством – у нас была мансарда с небольшим садом на крыше. Я влюбилась в это очарование с первого взгляда и сразу же захотела вырастить все цветы мира. Ходила на цветочные рынки, выписывала советы садоводов по почте и порывалась съездить в Голландию за тюльпанами.

В квартиру мы сразу же наняли гувернантку: места было много, работы тоже, готовить никто из нас не умел, и тратить на это время в Париже было бы для меня преступлением. Ее звали Ариэль, как русалочку. 23 года, средний рост, точеная фигурка, рыжие волосы и персиковая кожа. Лучик света в затхлом царстве нашего с Пьером союза.

Шел седьмой год нашего брака, секс с каждым днем исчезал из нашей жизни. Мы отдалялись друг от друга, я даже задумывалась о разводе, но гнала от себя эту мысль. В конце концов, отношения были стабильны, мы неплохо уживались, и не хотелось этого терять. Я знала, что у него бывают интрижки на стороне, но не препятствовала этому. Иногда он чувствовал себя виноватым и приносил мне подарки. Со временем брак стал набором компромиссов.

Ариэль изменила все. Нельзя сказать, что она была красавицей, но в ней точно был огонек. Такая маленькая, хрупкая, с рыжими веснушками и невероятно звонким смехом. Она светилась счастьем и делилась ими со всеми вокруг, особенно с мужчинами. И еще ее эти короткие платья! Мне казалось, они становятся короче с каждым днем.

Я точно знала, что он ее хочет. У него резко приподнималось настроение, когда она входила в комнату. В ее рабочие часы он почти не выходил из дома, и проводил максимум времени на кухне, пока она возилась у плиты. Конечно, это же так незаметно! Я решила просто понаблюдать.

Ждать пришлось не долго. Все утро я собиралась просидеть в саду на крыше, но, уже поднявшись, вспомнила, что надо бы нанести защитный крем от солнца. Я спустилась, подошла к спальне, толкнула дверь и увидела их.

Во всей красе.

На нашей кровати.

Он был сзади, она стояла на корточках, время остановилось. Пьер медленно вышел из нее и сел на кровать. Она тоже села, схватилась за край простыни и прикрылась.

Мы молчали. Казалось, прошла вечность. Я не помню ни единой своей мысли, и вряд ли смогла бы потом объяснить произошедшее, но из моих рук выпали садовые перчатки, и я начала снимать рабочую кофту. Через секунду ко мне подлетел Пьер и начал помогать с пуговицами, а еще через мгновение подбежала маленькая, хрупкая Ариэль.

Мы сплелись воедино. Не было слов, только чувства и действия. Руки, груди, ноги, волосы, пот, другие жидкости. Мы были единым организмом и больше не хотели расставаться.

Да, это повторилось. И еще раз. Потом еще. Никто не собирался останавливаться. Нам было хорошо и это было главное. Из постели мы перетекли в ванную, потом в гостиную, потом в кухню. Были даже на крыше, но это не оправдало моих ожиданий. Иногда мы с Ариэль были вдвоем, Пьер наблюдал. Порой я смотрела за ними, наблюдала из шкафа или приоткрытой двери в ванной. Это была прекрасная игра.

Помимо прекрасного секса, мы неплохо проводили совместный досуг. Ходили на завтраки в кафе, ездили на велосипедах на воскресный рынок, гуляли в парках, выпивали в барах. Мы гармонично вписывались в парижскую жизнь. По субботам Ариэль пекла божественный яблочный штрудель с корицей, а после мы выбирались втроем загород, куда-нибудь в спокойное место, где читали вслух книжки, много разговаривали, и целовались. Это было счастье на троих, и никто из нас не хотел этого терять.

Пьер называл ее bon∙bon, конфетка по-французски. Она и правда была сладенькой. Я полюбила Ариэль всем сердцем. Ее милый французский, и как она пела на нем детские песенки. Ее смех и как она умела всему удивляться. Ее маленький нос, волосы цвета осенней листвы и родинки на руках. И ее совершенно безумный внутренний огонь, не потухающий ни на секунду. Она быстро загоралась любым новым занятием, будь то готовка, игра в шарады, и, конечно же, секс. Она была восхитительна! Гибкая, проворная и ненасытная. Я не испытывала ничего подобного до встречи с этой маленькой француженкой.

Своим появлением она склеила наш с Пьером брак. Мы открывали друг друга заново, теперь с новой стороны, и влюбились сильнее, чем в предсвадебные времена. Время, проведенное вдвоем, теперь ценилось больше, мы берегли друг друга, потому что знали чуть больше, чем все остальные. Мы открыли новую любовь, ни на что не похожую. Это лето было наполнено смехом, страстью и любовью.

А потом Ариэль исчезла. Внезапно, как и появилась. Утром, незадолго до нашего отъезда из Парижа, мы нашли на столе письмо, короткое и сухое. В нем толком не было информации, скомканное «простите/надеюсь, что вы поймете/никогда не забуду/прощайте».

Мы с Пьером были в недоумении, но ничего не могли сделать. О своих личных делах она рассказывала мало, мы даже не знали ее адрес. Известно было только, что она выросла в маленьком городке на юге Франции, но никто из нас не помнил в каком. Обсудив все, мы решили, что будем уважать ее выбор и не станем предпринимать попыток ее найти.

Через пару недель мы вернулись домой, жизнь начала входить в прежнее русло, летние воспоминания понемногу стирались. Со временем образ Ариэль стал схож с картинкой из снов – нечеткий, но очень приятный. Иногда я даже задаю себе вопрос: а было ли это все на самом деле?

Ник устал. Он сидел в старом кожаном кресле родительского дома. Голова была опущена, а руками он сжимал виски, пытаясь утихомирить пульсирующую боль. Внутри было так много всего, что, казалось, его разорвет.

Он встал, открыл дверцу буфета и достал хрустальный графин с жидкостью карамельного цвета. Плеснув ее в кофейную кружку, он вернулся на место. Ему было все равно, что это виски, бурбон, да хоть компот! Он сможет себя убедить, что это поможет.

Его мать ставила чайник на кухне. Несмотря на возраст, Софи была в хорошей форме: занималась теннисом, каталась на велосипеде и обожала пешие походы. Ник восхищался матерью. Она была для него почти святой, их отношения всегда были теплыми, но в меру сдержанными.

И вот сейчас в первую очередь он прибежал к ней. Ну, не сразу конечно, сначала в бар. На трезвую голову он бы вообще не смог это переносить. А кто бы смог? Такие истории всегда происходят с другом соседа/мужиком из газеты/парнем из сериала, да с кем угодно, кроме тебя. У тебя жизнь другая. Устроенная.

Он считал себя состоявшимся человеком, и вполне себе имел на это право. В свои неполные 33, Ник занимал должность креативного директора крупной компании, был лучшим бомбардиром любительской футбольной лиги и только что переехал в собственный дом. Его уважали коллеги и родные, а он сам обожал свою жену и гордился их отношениями. Они планируют завести детей, собираются провести отпуск на маленьком итальянском острове и обсуждают новый цвет стен в спальне. И-ДЕ-АЛЬ-НО. Все спланировано, расписано, подсчитано и ждет своей очереди. Жизнь идет по правилам, по предписанным правилам, и шла бы дальше, если бы не один этот проклятый вечер.

После бара он взял такси и поехал в единственное место, где бы он хотел оказаться – к маме. Софи встретила его на пороге – он уже не мог вставить ключ в скважину, к тому же ливень выбивал из него последние силы. Когда она открыла дверь перед ней стояла пьяная мокрая копия ее сына, но лица на нем не было, лишь маска страдания и отрешенный взгляд. Он поднял на нее глаза и сказал: "Мира мне изменяет", а затем прошел в дом.

В душе он немного протрезвел, и моменты этого вечера кадрами всплывали в его голове, словно в замедленной съемке. Он разбивает телефон об пол и разворачивается к выходу. Мира хватает его за руку, но он ее отталкивает, хватает пиджак и открывает дверь. Она что-то кричит ему вслед, но это неважно. Все теперь неважно.

Нужно выпить.

Да, это точно не компот. Карамельная жижа из кружки обжигает ему горло, Он кашляет, задыхается, но тепло растекается по его телу и снимает напряжение. Все же интересно, что он пьет. Может домашнее крепленое вино от подруг матери, а может тот странный скотч, который подарили отцу его коллеги. Хотя нет, скотч точно должны были уже выпить. Отца нет с ними уже 3 года, а подарок был еще раньше. В любом случае такой напиток лучше бы закусить, иначе утром голову уже ничем не склеить.

Он встал, чтобы подойти к корзинке с фруктами и остановил взгляд на фотографии в буфете. Свадьба родителей, 75 год. У мамы короткая прическа и ромашка за ухом, отец в сером костюме и галстуке в горошек. Они всегда были забавными, умели веселиться и всегда были вместе. И даже когда отец уже не мог подняться с постели из-за болезни, мама был с ним до последнего дня. Ну почему у него все не так?!

Ник всегда жил по правилам. И не то что бы родители его так воспитывали, скорее жизнь подкидывала такие обстоятельства. Он был убежден, что если следовать правилам, то тебе за это воздастся.

Впервые он понял это в школе. Его одноклассника сбила машина, когда он ехал на велосипеде не соблюдая правил, после чего он 2 летних месяца провел в больнице с переломом обоих ног, не имея возможности купаться, веселиться и гулять с друзьями. В учебе Ник был одним из лучших, выполнял все задания, его хвалили учителя и давали хорошие рекомендации к колледжу. С девушками он тоже всегда себя вел по правилам. Дарил цветы, водил в кино, делал сюрпризы, и уж точно никогда не изменял. Ведь это же правило! Есть муж, есть жена, и они будут вместе до конца. Он был в этом уверен всю свою жизнь, а теперь все пошатнулось.

Дверь открылась, вошла мать. Она села в кресло напротив сына, держа в руках чашку чая. Она смотрела на него теплым взглядом, полным сострадания.

– Как ты узнал? – спросила она.

– Увидел СМС у нее на телефоне.

– И что там было?

– Хочу еще покусать твои сладкие булочки. От Арэна, парня с ее работы.

– И все?

– Она не стала ничего отрицать. Только начала нести чушь про то, что я не так должен был это узнать, что надо поговорить и прочее.

– Но разговаривать ты не стал?

– О чем нам с ней разговаривать, мама? Она кормит Арэна своими сладкими булочками, я не хочу больше ничего знать!

Он сделал щедрый глоток из кружки и резко встал.

– Кстати, что это за пойло стоит в графине в шкафу?

– Это особый скотч твоего отца. Помнишь, нам подарили на 35-летие свадьбы?

– Я думал, что вы давно его прикончили.

– Отец был немного занят своей болезнью, а я никогда не питала страсть к крепкому алкоголю. Но ты быстро с ним справишься такими темпами.

Он сел обратно в кресло.

– Ты упрекаешь меня?

Она вздохнула.

– Нет. Конечно, нет. Прости. Я просто хочу тебе помочь, облегчить страдания, а скотч всего лишь даст этому отсрочку, и обернется зверским похмельем на утро.

– Может это именно то, что мне сейчас и нужно.

Он сделал еще глоток.

Она молчала. Софи понимала, что ему нужно время, и просто ждала.

– Я просто не понимаю, – начал он. Почему? Что я сделал не так? Чем я хуже него?

– Милый, может быть ты тут вообще не при чем.

– Что значит не при чем? Я ее муж. Мы должны быть вместе, пока смерть не разлучит нас. Идеально, как у вас с папой.

– Что? – прыснула она.

– Почему ты смеешься? Или это все тоже было ложью? Может ты и не любила его никогда?

– Конечно, любила. И люблю до сих пор. Мы с твоим отцом прошли долгий путь, и нам было хорошо вместе, но идеальным наш союз уж точно нельзя назвать.

– Это почему же? Вы были вместе больше 36 лет, он тебя обожал, ты при нем вся светилась, Вы не расставались вплоть до дня его смерти. Что с вами было не так?

Теперь встала она. Сделав несколько шагов по комнате, она повернулась к сыну и спросила:

– Я когда-нибудь тебе рассказывала про наше лето 82-го в Париже? Нет? Видимо, время пришло.

…

– К чему все это сейчас? В смысле, не подумай, я всегда рад послушать эротические байки про своих родителей, просто … что ты пытаешься мне доказать, что изменять это нормально? Или хочешь, чтобы я к ним присоединился?

– Я ничего не пытаюсь тебе доказать, просто рассказываю тебе историю. Важную историю из своей жизни. Что ты можешь взять из этой истории – решать тебе. Если не захочешь, можешь все это выкинуть из головы. Только помни, история меняет сюжет, если сменить ракурс. А все правила написаны людьми, в попытках зажать всех в рамки и разложить по полочкам. Но все люди разные, любовь у всех разная и правила им тоже нужны разные. Ты вправе жить по своим правилам, дорогой.

Они снова молчали, все уже было сказано.

– Я пойду спать, – сказал Ник

– Хорошо, я провожу тебя

Они поднялись в спальню, и перед самой дверью Ник развернулся, кинулся в объятия матери и разревелся.

На самом деле ему это и было нужно, а не скотч.

Софи тихо закрыла дверь в комнату сына и тихо возвращалась в гостиную. Она уложила его спать в кровать, накрыла одеялом и выключила свет в его прежней комнате. Совсем как в детстве, с той лишь разницей, что ему за 30, он чертовски пьян и на грани развода. Да, тяжелый был вечерочек. Надо сделать чай.

Она впервые рассказала ему про Ариэль и то лето 82-го. Стало ли ей легче – да. Все ли она рассказала – нет. Она просто не могла. Не сейчас. Нужно еще немного времени. Пьера уже с ними нет, и она единственный человек на планете, кто знает эту историю целиком.

После возвращения из Парижа, жизнь вошла в прежнее русло. Ну, почти. Их брак сильно изменился, они заново полюбили друг друга и уже не хотели проводить время порознь. Они продолжили свой летний роман на родной земле и чувствовали себя восхитительно. Им было хорошо вместе, и они не хотели ничего менять, и так бы они и умерли вдвоем в один день, если бы не одно обстоятельство. В один день им в дверь позвонил адвокат.

Это было в сентябре 83-го, в воздухе еще стоял зной, а он стоял на пороге в костюме – тройке и фетровой шляпе. Француз. В руках он держал кожаный дипломат, на лбу выступали капельки пота, которые он быстро убирал с помощью носового платка. Он начал с «Bonjour», а дальше так резво продолжил, что его сразу пригласили в дом. За прошлое лето Пьер так и не натаскался во французском, а Софи продолжила изучение, хоть и не очень активно. Предложив гостю чая, она схватила блокнот и карандаш и была готова взяться за перевод. Из всего потока, сказанного французом, отчетливо было только слышно «Ariel» и «l’enfant». Софи стало дурно.