Читаем Большой игрок 2 онлайн бесплатно

Как известно, хороший пистолет умеет делать дырки в голове. Но не всегда.

Хищно лязгнул курок револьвера. «Макс» дернулся в руке Ольховской, и щелкнул механизм прокрутки барабана. Тихомиров упал, хотя грохота выстрела не последовало.

Если быть точнее, режиссер не упал — он плюхнулся на стул, так удачно оказавшийся под его задницей. На несколько таинственных мгновений в кабинете режиссера-постановщика повисла тишина. Станислав Георгиевич будто тоже вслушивался в нее, затем судорожно вдохнул и произнес:

— Анечка, как ты смешно шутишь… — бледность на его лице пошла красноватыми пятнами. — Ты всегда была самой опасной шутницей. У меня сердце остановилось. Послушай, пожалуйста, стучит? Мне это важно!

— Стас, не ломай комедию. Твое сердце останавливается тысячи раз в день, и тысячи раз в день оно начинает биться снова. Спасибо за деньги, ты очень выручил! Дженькуе бардзо! — Ольховская наклонилась и поцеловала его в щеку. Потом достала носовой платок, весьма эротично намочила его кончик языком и оттерла помаду с лица Станислава Георгиевича.

— Чтобы Сафина не возмущалась, — пояснила художница. — И Лебединская тоже. Еще раз спасибо, мой хороший, добрый мальчик. Ну, все, мы пойдем. У нас с Сашей очень много дел, — Ольховская взяла меня под руку. — Идем, дорогой. Нужно еще успеть в галерею к Гинзбургу. И потом сам знаешь…

— Анечка, я ревную! — раздался сдавленный возглас Тихомирова.

Баронесса не ответила и вышла в коридор.

— Ань, когда ты приступишь к работе? — снова проявил себя режиссер-постановщик.

— Может быть, завтра. Пусть вырезают лес и стены замка. Закажи новые краски и кисти для моих художников! Сколько могут они рисовать этими огрызками! — повернувшись, ответила Ольховская. Прежде чем закрыть дверь, добавила: — Да, кстати, Стас, запасись мылом! Купи побольше! Я не шучу! Потом вспомнишь мой совет!

Дверь захлопнулась, оставляя Станислава Георгиевича наедине с опустевшим сейфом.

— Осетры моются с мылом! — баронесса расхохоталась, вспомнив мой рассказ о появлении идеи с мылом. Отпустила мою руку и протянула изъятые у режиссера деньги. Все, кроме червонца.

— Вы, моя леди, на редкость жестоки! Зачем же так с несчастным и любящим вас мужчиной? — я едва сдержал смех, убирая деньги во внутренний карман.

— Успокойся, ирландец. Это же Тихомиров — с ним по-другому нельзя. Что касается любви, то этот мартовский кот любит полтеатра и, наверняка, еще многих за этими стенами. Хотя меня, наверное, он любит больше всех, — сказала Ольховская с явным удовольствием. — Сейчас едем к Лазарю, продам картины, и ты завезешь меня домой. По складам уже как-нибудь сам. И еще… Статьи в газеты для тебя напишу я. Не вздумай сам браться за них. Я знаю как надо. Постараюсь подать все это мыльное драматичнее. Я же все-таки хоть немножко драматург, хотя эти плебеи не признают мой талант!

— Спасибо, дорогая! Я восхищен! Ты так много сделала! — я обнял ее, прижимая к стене. И успел поцеловать, прежде чем художница успела отвернуть голову. Сделал это нагло, жадно, в губы.

— Рублев! Сволочь! — Ольховская попыталась вырваться. — Естэс хоры умыслово! Да ты!..

— Да, я! — я осмелился поцеловать ее еще раз.

— Коварный! — она тяжело дышала. — Наглый! Подлый мерзавец! — голубые электрические глаза баронессы метали молнии. — Сехмет здесь! Владычица пустыни откусит тебе х*й! — в порыве эмоций аристократка позволила себе сквернословие. — Дуэль, бл*ть! — выдохнула она. — Шпаги!

— Да, дорогая! Ради тебя любой каприз, — без раздумий согласился я. — И обойдемся без секундантов. Да?

— Да! — ее грудь, небольшая и упругая, часто вздымалась. — Не смей больше делать так!

— Это отчего же? Ты сама назначила меня своим любовником. Я поступил так, как должен поступать любовник. И, заметь, от Тихомирова вышли мы под руку как сладкая парочка, — напомнил я, все еще прижимая Ольховскую к стене. — Какие могут быть возражения после этого⁈

В коридоре кто-то появился. Дама с седыми волосами, кажется в седовласом парике, и мужчина в темно-коричневом фраке. За ними семенила юная блондинка.

— Про любовника это только для Стаса! Уж мог бы догадаться, — понижая голос, прошипела баронесса. — Обнимай меня сейчас, пока эти смотрят. Пусть думают, что у меня завелся мужчина.

— Светлейшего дня, ваша милость! — с заметной издевкой приветствовала баронессу дама в парике. Мужчина, сопровождавший ее, поклонился.

— Будьте здоровы, Мария Григорьевна, — отозвалась Анна и оттолкнула меня, едва троица прошла мимо нас.

— Почему ты сказала ему, что я твой любовник, и зачем это разыгрываешь в театре перед ними? — я кивнул на прошедших по коридору. — Ань, мне очень приятно, но зачем?

— Я просто соврала Стасу! Знаешь ли, вранье бывает заразительным — от тебя передалось. А что такое? — она поправила растрепавшиеся волосы и, видя, что мой пытливый взгляд не отпускает ее, сказала: — И тебе какая разница, зачем? Есть много причин мне так сыграть. Захотелось подразнить Тихомирова и, конечно, подразнить тебя. Почему бы нет? Дразнить тебя мне нравится. Еще так сказала, чтобы Стас не слишком ко мне лип. Он утомляет этим, когда рядом нет его сучек. Все, пошли отсюда. Сам же спешил, и у меня теперь много дел. Придется снова возиться с эскизами декораций. Теперь нужно придумать новые для «Божественной истории», — Анна подняла сумку со свернутыми полотнами — она уронила ее, отбивая мой порыв.

— Ты спала с ним? — спросил я, когда мы спустились на первый этаж.

— Со Стасом? Что за вопросы, ирландец! Ты меня злишь! — фыркнув, Ольховская остановилась.

— Ну скажи! Меня бесит эта мысль. Говори, Ань! — я взял ее руку, обернувшись на двоих незнакомцев, появившихся из средней двери.

— Ты меня мучаешь, Рублев. Терпеть не могу такие вопросы! — она поджала губы и отвернулась.

— Просто скажи, как есть. Мы же друзья и, кстати, любовники! — как бы в шутку напомнил я.

— Нет… — с сомнением ответила она, наверное, имея в виду мой вопрос по постельным отношениям с плешивым живчиком с фамилией Тихомиров. — Чего так смотришь? Правда, нет, — добавила баронесса. — Все что могу сказать… В общем, мы играли с ним в барсучка. Да, со стороны это очень интимно. Было смешно и… Надеюсь, тебя это не слишком заденет. В общем, мне понравилось. Но я ни разу не просыпалась со Станиславом Георгиевичем в одной постели. Это точно. Так тебя устроит?

— Моя леди… — я сжал ее ладонь.

— И какого бы черта я с ним спала? — неожиданно продолжила она, перебивая меня. — У него любовниц половина актерской труппы! Вообще ты, как актер Савойского, — она усмехнулась, явно намекая на мое недавнее вранье. — Ты представляешь, что такое Савойский? Это клубок ебу*ихся змей, Саш! Преимущественно гадюк. Причем нельзя разобраться, кто здесь кого имеет. Но это не относится ко мне. Все! Тебе не надо лезть в эти вопросы! — решительно добавила она.

— А если я ревную? Ты меня зацепила и меня это все… Меня все это злит, — сказал я, не слишком сильно преувеличивая свое душевное состояние.

Нет, я никогда не отличался ревностью. Даже Ольгу как-то не ревновал, хотя моя невеста из прошлой жизни позволяла кое-какие вольности на вечеринках. Однако слишком горячая сцена Ольховской с лысым хреном меня задела. Зацепила какие-то тайные струнки! Быть может, в этом повинен прежний Рублев — отголоски его излишне чувствительной души. Не то чтобы эти ощущения можно было бы назвать ревностью, но уязвленным мужским самолюбием вполне можно. Сам не понимаю, как я мог так быстро всего за два дня увлечься дамой из Варшавы. Да, она в моем вкусе. Красивая, экстравагантная, сумасшедшая, что придает приятной остроты отношениям с ней, но все же… В сердечных вопросах я довольно толстокожий тип, и зацепить меня всерьез способна редко какая обольстительница.

— Терпи, господин Аппельсин, если так. Это даже очень хорошо. Мне нравится, когда меня ревнуют. Только если не слишком этим достают, — она направилась к двери в фойе. — Ой, Аппельсин, а влюбись в меня. Правда, влюбись. Тебе будет интересно и мне приятно.

— Ой, милая варшавская пани, а давай лучше это сделаешь ты. Ты в меня. Мне тоже это будет приятно. И интересно станет нам двоим, — посмеиваясь, выступил я со встречным предложением.

— Боги! Как ты далеко улетел в мечтах! Не нужно так отрываться от земной поверхности, — она схватила меня за рукав и дернула вниз.

— Ты сказала, что играла с Тихомировым в барсучка, — вспомнил я. — Что это за игра?

— Это… особая игра. Вообще, я ее придумала сама, когда наблюдала за возней актеров среди моих декораций. Сейчас я тебе не скажу, что это за игра. Но может быть, как-нибудь скажу. Если выпадет подходящее настроение, — баронесса ответила на приветствие кому-то из своих знакомых.

Мы вышли из театра. Слева на стоянке нас ждала повозка Сбруева.

— А давай устроим твоего барсучка сегодня же! — решил я, спускаясь по ступеням к площади. — Хочу понять, что это.

Ольховская прыснула смехом:

— Милый, наивный мальчик! Тебе еще рано играть в такие игры! — она продолжала смеяться.

— Я не понимаю, в чем проблема! — я схватил ее за руку.

— Все! Все! Едем к Лазарю Евсеевичу! — она направилась к нашей повозке.

В картинной галерее Гинзбурга художница получила за свои шедевры 980 рублей. Ее приятель, тот самый Лазарь Евсеевич, настаивал, чтоб Анна не спешила с продажей. Якобы тогда она смогла бы выручить за эти картины намного больше. Мол, были у Гинзбурга богатые клиенты на такие полотна. Но Ольховская ждать отказалась. Из девятиста восьмидесяти рублей она взяла себе сто восемьдесят, остальные отдала мне. Таким образом мой долг перед баронессой возрос до двух тысяч. Признаюсь, этот долг меня не тяготил, в отличие от банковского займа и денег, взятых у Старовойтова. Не тяготил потому, что он как бы сближал меня с Ольховской, становился дополнительным скрепом наших отношений.

— Ань, давай к тому, что я скажу сейчас, ты отнесешься серьезно, — произнес я, когда мы заканчивали обед в небольшом ресторанчике рядом с художественной галереей. — Ночевать тебе на Павелецкой сегодня и в ближайшие ночи опасно. Я прошу, я настаиваю, чтобы ты провела эти ночи у меня! Ты же понимаешь, твой варшавский приятель так не оставит произошедшего. Малевич будет тебя искать! И даже если он не знает, где ты живешь, найти тебя несложно.

— Успокойся, пан Аппельсин. В нашем доме надежные консьержи. Кстати, Никита Максимович обычно дежурит с пистолетом. И не забывай про Сехмет — богиня-львица хранит меня, — она ковырнула десертной вилкой треугольник краковского торта. — Вообще, что за глупости, ночевать у тебя! Надеешься затянуть меня в постель? Только честно!

— Да, — с абсолютной откровенностью признал я.

— Подлец! — подавшись ко мне, прошипела полячка, но глаза ее при этом смеялись. — Знаешь, сколько мужчин желают затянуть меня в постель? Если я пойду на поводу хоть небольшой их части, то мне некогда будет кофе попить.

— Если каждому давать, поломается кровать! — вспомнилась мне поговорка из прежнего мира.

— Именно! — Ольховская расхохоталась. — Так что умерь свой пыл, мой мальчик, — она сделала еще глоток кофе и достала пачку сигарет с изящной надписью на цветочном фоне «Госпожа Алои». — А вообще… — она поманила меня пальцем и, когда я наклонился над столом, провела ладонью по моей щеке. — Ты мне нравишься. Очень нравишься. Только, Сашш, мне нужно работать, а не прятаться по чужим квартирам — есть обязательства перед Стасом. К тому же я терпеть не могу просыпаться у кого-то в гостях. Потом чувствую себя больной весь день.

— Ты у себя в квартире что ли делаешь декорации для сцены? — спросил я, добавив в кофе ложку сахара — отчего-то хотелось сладкого. — Они же огромные!

— Конечно же нет. Сами декорации делают другие люди, и раскрашивают их другие. Я занимаюсь только моделями. Воображаю, как это будет выглядеть на сцене, рисую эскизы. Иногда для наглядности вырезаю и склеиваю из картона разные варианты на суд капризного Тихомирова, — баронесса вытянула из пачки длинную и тонкую сигарету. — В общем, за меня не надо переживать. Как и за мою работу не надо. Если будет скучно, завтра с утра приезжай за газетным статьями. Я скажу к кому с ними обратиться. Или можем вместе проехаться по двум-трем издательствам, куда я уже обращалась с анонсами театральных спектаклей. Кстати, газеты одни из самых тиражных: «Огни Москвы», «Сударыня-столица», «Время перемен» и еще кое-что. Потом отвезешь меня в театр. Договорились?

Я кивнул.

Ольховская несколько минут сидела молчаливой, глядя в окно, изредка затягиваясь табачным дымом. Я всерьез опасался, что к ней вечером или ночью может нагрянуть Малевич или его плохиши. Ведь ясно, ее приятель-поляк при больших деньгах, причем деньгах криминальных. Ему ничего не стоит послать своих бармалеев, которые способны на самые скверные деяния. Разве может какой-то консьерж стать для них препятствием на пути к ее квартире? И какая нахрен Сехмет⁈ Как безмолвная статуя быть хоть какой-то защитой⁈ Я слишком мало знал о магии в этом мире, однако вера в чудеса меня перестала дурачить еще в детстве.

— Ань, пожалуйста, не ночуй сегодня у себя. Пожалуйста! — настоял я, погладив ее пальцы. — Хочешь, я, как твой Тихомиров, стану на колени?

— Нет, ирландец! Нет! Без тебя разберусь, где и как провести ночь! — резко сказала Ольховская, потом смягчилась. — Не дави на меня! Правда, не люблю, когда так! Я превращаюсь в Сехмет, когда меня принуждают к чему-то! И не беспокойся, у меня очень крепкая дверь. Еще при мне револьвер. Кстати, нужно зайти в оружейную лавку, купить патроны. Я давно хотела себе хороший пистолет. Этот «Макс» вполне приличный, правда тяжеловат. Вот, спасибо за него Рэсту и тебе. Мне понравилось, что ты не испугался Ко́зю и его быдло. Да еще так ловко выбил «Макс» у этого дурочка.

— Может, я у тебя сегодня заночую? — предложил я, сделав два крошечных глотка кофе.