Читаем Большая вода онлайн бесплатно

Если бы я решился рассказать вам об Исаке Кейтене, то это были бы прекрасные, нежные и незабываемые воспоминания о чистых и светлых минутах, которые, верно, навсегда останутся в памяти. Я горд, когда вспоминаю Кейтена, горд как сам Иисус Христос. Но я хочу рассказать вам только о доме, о проклятом времени, проведенном в доме. Господи, да у нас и не было другого времени, честное товарищеское слово, только такое время, пока мы не дошли до Сентерлевой вершины. Это такая недоступная вершина, Сентерлева. Говорили, что там рождается солнце, нет, этого просто не может быть, вершина, где рождается солнце. Знает ли кто другое такое место, вершину, где рождается солнце? Не думаю, похоже, Сентерлева вершина такая одна. Но наверняка этого никто не знал, даже папочка, наш директор товарищ Аритон Яковлески. Как бы то ни было, через некоторое время мы сами убедились — дорога на Сентерлеву вершину страшно крутая, как дорога в аду. А мы должны были пройти ее, и, будь я проклят, я и сейчас не понимаю, откуда у нас взялось столько силы, воли и храбрости на столь ужасный и тяжелый путь. Скажу лишь, что стремление к счастью и свободе было необыкновенно велико, в тысячу раз, в миллион раз, в бесчисленнее количество раз больше и сильнее. Будь я проклят, если не это помогало нам идти, не бояться самых страшных наказаний. О, вечные, сладкие сны. Будь я проклят, это был голос Большой воды.

Мне определили его товарищем по строю. Будь я проклят, товарищем в строю. Дали мне такую обязанность, повесили его на шею. Каждому примерному навязали такого отстающего напарника. Я сказал, примерному, будь я проклят, из-за этого слова я чуть не стал ненавидеть весь свет. Примерный товарищ, примерный пионер, примерный комсомолец, примерный созидатель. Примерный не знаю кто еще, будь я проклят, примерный засранец. Но так было принято, клянусь.

Была весна 1946 года, первая послевоенная весна. С того времени уже, наверное, прошло тысяча лет. Помню только, что была непогода, снег. Вьюга. Огромная снежная буря опустилась на землю и превратила расцветшие деревья в лед, одела в белое. И все сразу умолкло, пропали великолепные бесчисленные звуки только что начавшейся весны, ничего, ничего не осталось от прекрасного, яркого света. Холод. Это я хорошо помню, потому что у меня были короткие штаны на весну, сшитые из пестрого итальянского одеяла. Снег был глубокий, по пояс. Все, все он смял, скрыл.

Мы были жалкой черной толпой голодных и грязных детей, беспризорников. Мерзкие гаденыши, как нас называли добрые воспитатели. Пойманные по полям, по садам, по лесам, по сеновалам, по горам, по большому снегу. Будь я проклят, мы не давались. Конечно, мы не знали, что нас поведут в дом, под крышу, в постель, что нам дадут горячего кофе и кусок хлеба с повидлом, что это делают для нашего же блага, что о нас позаботятся, и тому подобные дерьмовые дела, до мелочей предусмотренные домовым порядком. Законом, будь я проклят. Пусть, но мы все равно не давались, говорю вам, всю весну, как зверей, нас ловили отряды добровольцев из красного креста, воспитатели и всякие охотники.

Должен признаться, я быстро одумался, через семь дней. Будь я проклят, сам им сдался. Ладно, — сказал я, не хотел я слишком надрывать сердце моего дяди Илко Костадиноского и моей золотой тетки Колы Костадиноской. Ладно, — сказал я, — вылезу из пустого амбара, хватит водить дружбу с мышами. Все же мой дядя Иле, добрый дядя Иле, когда я уходил, когда я подал ему руку, чтобы попрощаться, клянусь, бросил вилы, он выгребал навоз из хлева, вытер обе руки о колени и пазуху, обнял меня так сильно, что, казалось, все кости потрескаются. Он сказал:

— Лем, сынок! Лем, племянничек, я с тобой не прощаюсь, не будь я Иле Костадиноски, если не заберу тебя из того проклятого места, — он сказал это таким голосом, что его слышно было даже у реки, он будто хотел, чтобы услышали все. Тогда, запыхавшись, прибежала откуда-то и тетка Кола с моими двоюродными сестрами, Стояной и Марой, моими милыми двоюродными сестрами. Тут дядя повел себя как мужчина, ни на что не обращая внимания, он все также сильно прижимал меня к себе (наверняка не чувствуя, что мне больно), все сильнее прижимал меня к себе и не переставая говорил: Верь мне, Лем, племянничек! Клянусь золотым солнцем, Лем, я тебя спасу. (Господи, в этот самый момент серое снежное небо весело открылось над нашими головами, появился просвет, и солнечный луч победоносно напомнил, что на дворе весна. Будь я проклят, весна.) — Верь мне, Лем, племянничек, я тебя спасу! (Услышав это, тетка навострила уши! Ее вытаращенные глаза будто говорили: Что, что!?) — Ничего, Лем, — тихо сказал мне дядя, в его глазах блеснула слеза, клянусь, — пусть только пройдут эти пустые голодные годы, — сказал он. — Сам видишь, Лем, — добавил он еще тише, — видишь, как тяжко живется, всем худо, сынок. Что делать, милый, придется тебе отправляться в этот застенок.

Будь я проклят, так он и сказал — застенок. Я, конечно, тогда не знал, что значит это слово, да и вообще был простаком и неучем. В свои двенадцать лет я подписывался ЕМ, никак не желая выучить букву Л, потому что она казалась мне похожей на что-то дурное. Я закончил всего один класс и, думаю, мало чему научился. В то время, признаться, слов я знал совсем немного, и это все больше были какие-то скверные словечки, которые я никоим образом не могу здесь привести, потому что теперь я знаю, что они на самом деле значат. Как вспомню мой тогдашний словарь, будь я проклят, меня в пот бросает, душа от стыда горит. Клянусь, именно в тот печальный и горестный час расставания я увидел, как на теплой навозной куче молодой бешеный петух с налившимся кровью гребешком зверски налетел на кроткую курочку, которая поковыривала лапками навоз, и раз, два, бесстыдно подмял ее под себя, в секунду, в мгновение ока, будь я проклят, она и пикнуть не успела! Я подумал: здорово они топчутся, но слово было не мое, клянусь. Это наука моего дедушки Костадиноского, земля ему пухом, он бы так сказал, если бы был жив, если бы лежал здесь под стрехой, греясь на весеннем солнце, вытапливая из груди тяжелый холод. Будь я проклят, в такие часы дедушка весь таял, становился синей, сверкающей каплей. О-хо-хо, — сказал бы он, маша руками, кажется — вот взлетит в небо, — о-хо-хо, топчутся, Лем. Я был любимцем деда Костадиноского, и он меня всему понемногу учил. Я знаю, и почему кошки весной днем и ночью мяучат. Знаю и про собак, и про коров, знаю, почему тетка иногда гладила меня по голове и давала мне хлеба с сыром, чтобы я только вышел из дома на улицу; знаю, как сердило моего доброго дядю, что я еле тащился по ступенькам, он места себе не находил, ожидая, пока я выйду из дома. Что ты, как вареный, иди, иди! — бесилась тогда тетка. Клянусь, я знаю много чего такого, но сейчас об этом не буду, мне надо немедленно, немедленно идти, я увидел слезы в теткиных глазах. Это меня совсем доконало. Будь я проклят, продлись это еще минуту, я бы, наверное, умер, сердце бы лопнуло.

— Прощай, Лем, иди на здоровье, только чтоб нигде не говорил, что это из-за куска хлеба, Лем, потому что ты мне был как родной, так и знай! Я тебя, как голубя, лелеяла, знай!

— Ну, — сказал я сочувственно, — ну ладно, тетя, — я хотел еще что-нибудь сказать, но она заплакала еще громче, и я был вынужден, вынужден окончательно уйти. Будь я проклят, а так мне хотелось, чтобы этот миг продлился, мне хотелось еще посмотреть на дорогую моему сердцу навозную кучу. Больше всего меня растрогали кроткие курочки, ужас охватил меня, когда я подумал, Боже, расстаемся, свершилось. Я думал, нигде на свете нет кур, да еще таких милых и добродушных. Но дольше задержаться с моей стороны было бы совсем бесчувственным, я не хотел слишком разжалобить сердца ненаглядных родственников. Будь я проклят, я такой от природы, не желаю ни на минутку оставаться там, где мне не место. А еще эти слезы в теткиных глазах; мне больше нравится смех. Будь я проклят, когда-то я был таким насмешником, мне казалось, что мне нет равных, я затмеваю всех вокруг! А я чаще всего был один, всю жизнь никого рядом. Иногда я вспоминаю о том, как сладко, как безумно я смеялся сам с собой, как какой-нибудь деревенский дурачок, будь я проклят, на меня нападал какой-то дикий смех, я никак не мог остановиться. Я помню, что и он так смеялся, мой друг Кейтен, вот увидите, смеялся как безумный. Некоторые в доме, особенно умники из начальства, говорили, что он чокнутый и сам не знает, почему смеется. Будь я проклят, он знал, почему смеялся. Всех обвел вокруг пальца, эти говнюки уже в печенках у нас сидели, вот смеху-то было. И с поленом только он мог придумать, будь я проклят. Охо-хо, как все топчутся, даже и папочка товарищ Аритон Яковлески. О чем я рассказывал, о расставании, ладно, те слезы меня убили, я знал, что они лживые, знал, что нечистые, будь я проклят, чего плакала, она дядю живьем бы сожрала за те слова, когда он сказал, что меня заберет. Клянусь, я видел, как она злобно смотрела на него в тот момент, могла и вилами его заколоть. Будь я проклят, все те семь дней, что я скрывался в амбаре, она куда только не отправляла бедного дядю, чтобы нашел меня. Где только ни искали, клянусь, все перевернули. Боже мой! А теперь прощайте, может, когда и вернусь, чтобы спасти дядю — иди, иди, Лем, иди, милый, будто говорил его печальный, несчастный взгляд. На самом деле я все не мог уйти от заворожившей меня теплой навозной кучи. Будь я проклят, она никак не выходила у меня из головы, все казалось, что там кроется что-то громадное, неожиданное, какая-то сладкая тайна. Надо когда-нибудь вернуться, — подумал я и поклялся себе так и сделать.

— Прощайте, милые сестрички!

— Прощай, Лем, прощай, дорогой братец Лем!

— Прощай!

— Дай Господи, чтобы ты никогда не воротился! — не выдержала добрая тетя, пожелала мне доброго пути, благословила меня на третьем шаге. Будь я проклят, такое вот благословение.

Я пошел совсем не печальным, пошел с ощущением чудесного, необъяснимого счастья, весь путь до Баски я был счастлив. Клянусь, весеннее солнце сияло, а отражаясь от снега, сверкало еще ярче, еще сильнее. Ух, какая красота, свет разливался вокруг, снег таял, тепло с поля вливалось в меня тонкой струйкой, я дрожал странной прекрасной дрожью. Будь я проклят, того, что было в Баске, я не забуду. Здесь со всех концов собирали нас, грязных, страшных детей. Именно там мне его повесили на шею, об этом я и хотел рассказать.

Его привели в Баску под стражей. Он был, как тень, и я думал, что он мой ровесник, но так просто казалось, на самом деле ему было тринадцать или четырнадцать лет. Он был безобразен, на редкость безобразен, высокий, слабый, согнувшийся, как ивовый прут, с кривыми плечами, да еще эти его странные вытаращенные глаза, как будто не умеющие закрываться для сна. Он был босой, грязный, оборванный и, не знаю почему, улыбался. Будь я проклят, он мне подмигнул и стрельнул в меня взглядом, так что мне показалось, что в меня ударила молния. Чокнутый, — подумал я, а он громко засмеялся, как будто угадал мои мысли. Будь я проклят, угадал. Потом стал всматриваться в пустое небо, куда-то вдаль, не обращая никакого внимания на то, что говорили о нем. Будь я проклят, в этот момент он был не здесь, а в пути. Потом я увидел, как часто он витал в облаках, клянусь. Меня затрясло, когда товарищ Оливера Срезоска, воспитательница и заместитель директора дома, прикрепила его ко мне. Эта проклятая характеристика, — хотел сказать я ей, — не моя, это характеристика моего отца, — но она коротко и сухо оборвала меня.

— Лем, этот нехороший мальчик будет стоять с тобой в строю, — сказала она. — Ты за него ответствен, Лем. Запомни!

Слово ответствен было для меня внове, я его не понимал. Вот что она на самом деле хотела сказать — если он от тебя убежит, Лем, я тебя прибью, как собаку, ты у меня сдохнешь. Будь я проклят, что поделаешь, дед у меня был бесстыдник и научил меня сквернословить. Это слово тогда я ни с чем не связывал, может разве только с чем-то собачьим, дрянью, которую и запоминать не стоит.