Читаем Большая семья онлайн бесплатно
Леонид Вацлавович Конисевич
Камчатского укрепрайона капитаном
родился в 1914 году в Харькове в семье
вспомогательного флота. Здесь его застала
рабочего. Рано потерял родителей и оказался
война. В 1943 году Л. Конисевич стал
беспризорным.
заведующим Паратунским детдомом. Много
В марте 1929 года Комиссией по делам
пришлось потрудиться, прежде чем детдому
несовершеннолетних был доставлен в детскую
присвоили имя А. С. Макаренко.
трудкоммуну им. Ф.Э. Дзержинского. В
В 1945 году, в начале войны с
коллективе воспитанников А. С. Макаренко
Японией, Л.В. Конисевич добивается отправки
началась новая жизнь. Учился, работал на
на фронт в составе десантного с отряда
производстве, имел специальность токаря и
моряков Охраны Водного района. Награжден
слесаря 5-го разряда. В 1930 году вступил в
медалью «За победу над Японией».
комсомол, активно участвовал в жизни
В 1954 году возвратился в Киев, где в
коммуны. В 1933 году закончил рабфак и
течение 20 лет работал начальником
поступил Горьковский институт речного
пионерского
лагеря
Украинского
транспорта, затем переехал в Одессу учиться в
геологического управления. С 1975 года на
Одесском мортехникуме дальнего плавания на
пенсии.
судомеханическом факультете.
«Большая семья» — книга,
В 1936 году в составе экипажа
воссоздающая страницы жизни коммуны им.
«Курска» ходил в Испанию, выполняя особое
Ф.Э. Дзержинского так, как видел своими
правительственное задание. Был награжден за
глазами автор. Это книга о становлении
этот рейс орденом «Знак Почета».
молодых
людей
в
трудные
В 1939 году принят кандидатом в
послереволюционные годы. О творце и
члены ВКП(б).
воспитателе коммуны А.С. Макаренко.
В 1940 году Петропавловский гарком
Книга интересна для широкого
партии направил Л. Конисевича в штаб
читателя.
– 1 –
КОРОТКО О КНИГЕ
Знакомство с новым литературным произведением напоминает встречу с человеком
в пути. Дорога кажется интересной, и время проходит полезней, когда собеседник не только
много знает и видел, но и близок вам по жизненной практике.
Перевернув последнюю страницу книги Л.В. Конисевича «Большая семья», я
невольно вспомнил свою суворовскую семью.
Многое роднит мою юность с тем, о чем я прочел в книге Л. В. Конисевича. Как и в
первые годы Советской власти, в тяжелый период Великой Отечественной войны наша
партия не оставляла без внимания детей. Для их воспитания направлялись лучшие люди.
Шли кровопролитные бои 1943 года, но с фронтов отзывали офицеров, чтобы
доверить им воспитание подростков в суворовских военных училищах страны. Видимо, не
случайно среди них оказались воспитанники коммуны им. Ф.Э. Дзержинского.
Роту нашего Ленинградского суворовского военного училища, состоявшую из сотни
сорванцов, к коим имел честь принадлежать и я, принял офицер-чекист, получивший путевку
в жизнь у А.С. Макаренко.
Много позже, прочитав «Педагогическую поэму» и «Флаги на башнях», я увидел в
действиях нашего воспитателя живое продолжение принципов, которые утверждал в жизни
А.С. Макаренко.
В книге Л.В. Конисевича описаны события, которые известны нам по вышеназванным
произведениям. Вместе с тем она интересна тем, что мы смотрим на них как бы изнутри, глазами рядового воспитанника.
Не легким было становление нового человека. Передний край этой борьбы проходил
через умы и сердца каждого человека. Разрушались духовные оковы, ограниченные узкими
понятиями старого общества «я и мое», и утверждались новые, возвышенные – «мы»,
«наш», «мы новый мир построим».
«Чтобы воспитать борца-коммуниста, — говорил А.С. Макаренко, — содержанием
воспитательной работы должен быть не метод уверенности и тишины, а организация
коллектива, организация требований к человеку, организация реальных, живых, целевых
устремлений человека вместе с коллективом».
Б.С.ГОЛЫШЕВ
– 2 –
ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
Холодный мартовский день 1929 года был на исходе. В Харьковской комиссии по
делам несовершеннолетних люди в белых халатах с помощью картинок, шариков, палочек
выясняли мои способности. Все это записывалось в толстые тетради. Затем меня водворили в
другую комнату, к председателю комиссии, женщине. Она деликатно спросила фамилию, имя, возраст, о родителях, в каких детских учреждениях уже побывал и почему «выбыл».
Вопрос — почему попал сюда? — заставил потупиться и долго, молча разглядывать
щелястые половицы.
...Утренний поезд бесплатно доставил ораву юных путешественников на харьковский
вокзал для вольного промысла. Свисток, короткая возня и — крепкие объятия милиционера.
Кое-кто в сутолоке улизнул, а я вот — здесь.
— Больше не нужно бегать, — сказала женщина, — пойдешь в хороший детдом! —
Взгляд теплый, ободряющий.
Вошел молодой человек в куртке и кожаной фуражке.
— Игнат Данилович, получайте путевку и доставьте этого молодого гражданина в
Новый Харьков. Будут затруднения с местами, постарайтесь уговорить заведующего.
— Добьемся, товарищ Бесфамилова! — бодро ответил мой проводник.
— Ну, до свиданья, герой, в добрый путь! — Она мягко положила мне руку на голову, не боясь запачкаться, и хорошо улыбнулась. В коридоре толпилась большая очередь, было
накурено. На скамьях я увидел многих своих попутчиков. Прощание на ходу, вопросы: «Ну, что?» «Куда?» «Где встретимся?». В карман толкнули французскую булку.
На дворе шел снег и тут же таял. На голых деревьях ежились вороны. По улице
проносились извозчичьи фаэтоны, разбрызгивая колесами грязь. Мои расквашенные
«джимми» с несоразмерными носками цеплялись за все неровности дороги. Шли долго, наконец выбрались за город, и мой провожатый остановил меня:
—
Видишь огни на горе? Это коммуна имени Дзержинского, хороший детдом для
таких пацанят, как ты. Учатся, работают, кино смотрят, там и кормят, обувают, одевают.
Я увидел большое здание, освещенное электрическими фонарями. Услышал звук
трубы — какой-то сигнал.
— Отсюда и не подумаешь бежать, только бы приняли, — говорил Игнат Данилович.
— А чего? Большая охрана?
— Охраны никакой!
— А как же?
— Сам увидишь!
— Чудно, нет охраны и не убегу?!
Здание вырастало, четче стали его контуры. По бокам входной двери две башни над
крышей. На башнях алые фланги, освещенные прожекторами. Открыв массивную с красивой
витой ручкой дверь, мы вошли в вестибюль с гардеробами по обе стропы, забитыми
одеждой. Через два шага — лестница из гладкошлифованных ступеней, над которыми
возвышалась девочка в строгой форме, с винтовкой. Из-под синего берета спадали аккуратно
причесанные темные волосы. Направленные в мою сторону глаза что-то требовали. Потом
послышался ее голос:
— Вытирайте ноги. Вам к начальнику?
Дежурный, парнишка с красной повязкой на рукаве, повел нас по длинному коридору
с чистым полом из красных и желтых плиток. На стенах — газеты, плакаты, объявления. Все
вдруг слилось в одну неясную линию, мною овладело волнение перед чем-то неизвестным, особенно — перед дверью с дощечкой: «Начальник коммуны». Дежурный постучал. «Да!»
— коротко ответили за дверью, и мы вошли.
Большая комната; от яркого освещения пришлось поморгать и протереть глаза.
Стройный человек в очках стоял возле письменного стола и что-то резко говорил
– 3 –
собеседнику, сидевшему напротив, пожилому, полному, в буржуйском костюме и
лакированных ботинках. Тот, что в очках, вопросительно взглянул на нас, его строгие глаза
охватили всю мою незадачливую фигуру. Мне показалось, он просветил меня насквозь, понял мои мыслишки и маленькие мои тайны.
— К сожалению, у нас нет мест, — сказал он хрипловатым, усталым голосом.
До меня не сразу дошло значение его слов. Я смотрел на начальника, что-то
притягивало к нему. Но что я мог сказать?
— Как же так, — вступился Игнат Данилович. — Мальчика направили сюда, сказали
— примут, обязаны принять. Бесфамилова направила. Вот мы и пришли. — Он комкал свою
фуражку. На паркете от моих башмаков натекли грязные лужицы. Я смотрел на них с
ужасом.
— Как тебя звать? — Голос начальника стал теплее.
— В бумагах все написано! — вырвалось у меня с отчаянием.
— В бумагах разное пишут. Я хочу знать твое имя от тебя самого, настоящее.
— Ленька меня звать, а кличку не скажу.
— У нас клички не спрашивают, забудь ее.
Позднее время, длинная дорога, слякоть и предстоящее возвращение неизвестно
куда... Стало жарко, пересохло в горле.
— Товарищ Анисимов, ССК ко мне! — распорядился начальник. — А вы присядьте.
Я боялся сдвинуться с места, чтобы не размазать грязь, но начальник пододвинул
стул, и я сел. В кабинет юркнул пацан с тряпкой в руках и покосился на мои ноги. Вытирал
неспешно, с умением. В дверь втиснулась еще одна голова и тут же скрылась.
— По вашему вызову секретарь совета командиров Теренин прибыл! — Перед
начальником стоял подтянутый мальчик и ждал распоряжений.
— Принимай новенького, товарищ Теренин!
— Есть принять новенького, Антон Семенович, — снова козырнул секретарь, сокращенно ССК.
— Да, кстати, а сколько будет дважды два?
— Это мне? — удивился я. Конечно, не Игнату Даниловичу!
— Так я уже дроби проходил...
— То дроби, а ты ответь мне целые.
— Четыре, — неуверенно сказал я, подозревая скрытый подвох.
— На первый раз довольно. — Антон Семенович передал мою родословную
Теренину: — В приказ. И покормить ужином. Об остальном ты знаешь.
Мы вышли в соседнюю комнату, не меньшую чем кабинет начальника. Вдоль стен —
стулья, между окнами — письменный стол. На стенах портреты. В установившейся тишине
Теренин спрашивал, скрипел пером.
— У тебя родители есть? Есть. Почему ушел?
— Хотел на работу, помогать отцу. Он насекал мелкие напильники и ослеп. Мать от
нас ушла... — Я хотел рассказать подробнее, но Теренин перебил:
— Ладно, потом расскажешь, мы не очень копаем прошлое.
Теперь я подробнее рассмотрел этого ССК: плотный, ладный, лет восемнадцати.
Верхняя губа чуть раздвоена, лицо округлое, свежее, светлые волосы с завитками, глаза со
смешинкой. Одежда подчеркивала стройную фигуру. Рубашка защитного цвета, широкий
ремень, галифе, хорошие ботинки. Как все это было далеко от меня!
Вошел дежурный Анисимов. Теренин сказал ему, что я принят, приказ зачитают
завтра, и передал меня под его высокую руку.
— Пойдем к старшей хозяйке, — объяснил Анисимов.
Так наступило новое. Никогда не забуду первую баню: вдоволь горячей воды, пенного мыла. Смывая с себя грязь, я фыркал от удовольствия, хотя в глаза попало мыло и
щипа¬ло. Промыв глаза, увидел мальчика. Он только что вошел, уже раздетый, и подставил
таз под краны. Приветливо подмигнул:
– 4 –
— А ты жирный! Не тарахтишь?
— Как это?
— Костями!
Осматривая меня, как цыган лошадь, взял мочалку и стал тереть мне спину. От его
усердия было больно, но, вместе с тем, щекотно и приятно. Когда-то давным-давно так
делала моя мать.
— Коросты нет?
Я не понял, тогда он уточнил:
— Чесотка. Детская болезнь такая, чешется между пальцами. Понял? Помажут мазью, три дня повоняешь и — все.
— У меня не было...
Мы продолжали мыться, он сказал:
— Ты не обижайся. Я твой командир. А у шпаны всякая хворь бывает.
В раздевалке он указал мне на сверток. Новое белье, верхняя одежда, новые ботинки.
На вешалке пухленькая черная шинель.
— Бери, это все твое!
Одевшись, я глянул в большое зеркало. На меня уставился мой преображенный
двойник, вихрастый, в выглаженных рубашке и брюках, чистый и распаренный. Что-то
подкатилось к горлу, сами собой потекли слезы. Командир отвернулся, будто не заметил, и
слегка толкнул меня в бок:
— Пошли в больничку и в столовую. Пошамаешь и — лады.
Я хотел взять свои старые вещи, сиротливо лежавшие под скамейкой. Они еще
связывали меня с недавним прошлым. Но командир остановил мою руку.
Мы побывали в больничке, где толстенький врач, товарищ Беленький, осмотрел меня, постучал молоточком по коленке, послушал дыхание, ощупал живот и заключил:
— Здоров, как Геркулес! — а потом добавил: — с временной дистрофией...
В следующей комнате меня подстригли, а потом... Меня ожидало то, что неотвязно
мерещилось в бесконечно голодных и холодных ночах и днях.
Большой светлый зал. Столы под белыми скатертями. В конце зала стеклянное окно, через него видны плиты и кастрюли, над которыми вьется вкуснейший пар. Острое обоняние
голодного человека жадно ловило чудесную смесь запахов. Усадив меня за одним из столов, командир направился к окну. В окне встала белая фигура в колпаке.
— Карпо Филиппович, извините, что не вовремя, покормите новенького.
По всему было видно, что Карпо Филиппович здесь главный. Огладив черную
бородку, которая особенно выделялась в белизне колпака и куртки, он, весело сверкнув
черными глазами, отчеканил:
— Есть накормить их благородие! — И приступил к делу.
«Их благородие» ел горячий дымящийся борщ с кусочками мяса, откусывал мягкий
хлеб с зарумяненной корочкой и уже поглядывал на второе блюдо — полную тарелку
гречневой каши с мясным соусом. За кашей — тарелочка с пирожками и чашка молока.
Командир, подперев кулаком подбородок, не без интереса смотрел, как я уплетал эту снедь.
Когда дело дошло до пирогов, пояснил:
— Это наши пундики, — и подвинул ко мне ближе тарелку с пирожками. Что
говорить — замечательные пундики!
Уходя, командир громко поблагодарил Карпа Филипповича. Я понял, что должен
поступить так же.
— Спасибо! — вырвалось у меня буквально из сердца.
— На здоровье, хлопцы! Заглядывайте!
По широкой лестнице мы пошли в спальню. Мягкий свет плафонов падал на два ряда
кроватей, одинаково и хорошо заправленных, покрытых толстыми одеялами. Возле кровати
— тумбочка, на окнах — белые занавески. Ничего лишнего, кроме прикроватных ковриков.
В середине левого ряда командир указа на койку и сказал, что это моя. Он быстро ее
– 5 –
расстелил и тут же стал застилать. Затем потребовал, чтобы застелил я сам. Пришлось
повторить несколько раз, пока он сказал «довольно», протянул мне руку и назвал свое имя:
— Алексей Землянский. Не слыхал?
— Нет еще, — изумился я.
— Вот тебе раз... Еще услышишь. Меня вес знают! — Он расхохотался таким смехом, от которого по спине пришел холодок. На первый взгляд, вид у него неказистый: небольшого
роста, слегка сутуловат, взгляд быстрый, цепкий. Лицо бледно-коричневое, в улыбке сверкал
золотой зуб. Одежда пригнана по фигуре. Своим смехом он как-то обратил мое внимание на
себя и заставил по-новому оценить. Наш раз говор прервал сигнал. Трубили громко и в то же
время легко, певуче.
— На рапорта, — коротко сказал Землянский, — пойдем в Громкий клуб.
