Читаем Больно не будет онлайн бесплатно

Сердце стучит.

Белый потолок перед глазами, сегодня я увидел все его дефекты четко и сразу, не прищуриваясь. Хороший знак.

Прошлым утром врач спрашивал, как меня зовут, знаю ли, почему нахожусь здесь. Знаю, все помню.

«Хорошо, но нужно полежать».

Немного полежу, раз такие рекомендации. Спасибо срочной службе в разведке, я давно делаю только то, что правильно. Никаких проблем со мной нет. Можно не беспокоиться.

А потом я наклоняю голову и вижу ее. Пришла снова, с ума сойти! Красивая, печальная, стул пододвинула поближе, сидит у кровати, дарит все свое внимание экрану мобильного. Аж зави́дно.

Волосы собраны в пучок на макушке, шея длинная, на лице ни кровинки — бледная. Родинка рядом с аккуратной ушной раковиной. Да и сама она вся очень аккуратная, тоненькая.

Но смелая, или правильно сказать… упрямая? После вчерашней истерики моей матери — а та себя не сдерживала в выражениях — убежала. Я сказать ничего не могу пока, у меня перелом челюсти. Ничего смертельного, но эта травма сделала меня намного тише, чем я есть обычно.

Просто наблюдал за происходящим. Сегодня мама, если и навестит меня, то поздно вечером, а девушка пришла с утра.

— Проснулся? — она не то радуется, не то пугается. Начинает суетиться, поспешно прячет телефон в задний карман джинсов, вскакивает на ноги. Смотрит мне в глаза, они у нее тоже красивые, хотя, может, это седативные украшают мой мир? В любом случае прямо сейчас я бы распечатал плакат с ее изображением и повесил бы над кроватью.

Я киваю и моргаю одновременно. Ни ручки, ни телефона под рукой нет, а пол-лица все еще в онемении, общаюсь, как получается.

Ее глаза наполняются слезами, а потом она обхватывает мою ладонь. Ее рука холодная, и я инстинктивно сжимаю тонкие девичьи пальцы в ответ, чтобы согреть. Я всегда горячий, в чем бы ни был одет, где бы ни находился. Особенность такая.

— Тебе больно? — спрашивает она. Я отрицательно качаю головой, но она будто не верит. Мы смотрим друг на друга.

Сердце стучит быстрее.

— Я таких людей раньше не встречала. Ты настоящий герой, — произносит она и сводит брови вместе, отчего выглядит еще милее, чем мгновение назад. От волнения ее губы пересохли, она их облизывает быстрым движением и глядит на меня.

Она глаз не отрывает, словно я ей тоже нравлюсь.

Мое сердце сейчас разорвется.

Все вымышлено и преувеличено в целях достижения необходимого художественного эффекта.

Мы не ангелы, парень. Нет, мы не ангелы.

Там на пожаре, утратили ранги мы.

Нету к таким ни любви, ни доверия.

Люди глядят на наличие перьев (Би-2, Агата Кристи)

За пару дней до…

Катерина

Если бы меня спросили утром, что такое плохой день, я бы подумала о простуде. Пробитом колесе машины или досадном опоздании на работу. Какое наивное заблуждение!

Я сижу на корточках у стены, ноги давно затекли и онемели, но мне так страшно пошевелиться, что я терплю из последних сил.

Наверное, отрицание — первая реакция в подобной ситуации.

Да быть не может!

В наше-то время?!

Смешно! Покажите мне камеры!

Но время идет, а веселый ведущий не выскакивает из укромного местечка, не объявляет на весь ювелирный магазин: «Помашите нашим телезрителям!»

Вместо этого четверо мужчин в масках и в черной одежде с оружием ходят туда-сюда и изрядно нервничают. Это длится уже несколько часов, но адаптироваться к ситуации никак не получается.

Им кто-то сказал, что сегодня в этом магазине не работает охранная сигнализация, а выручку из сейфа не забирали неделю. Дали наводку, указали время и место. Сигнализация сработала моментально — не прошло и минуты после нападения, как мы услышали раскатистую сирену полицейских машин. А следом отборную брань грабителей. Они даже подрались и чуть не поубивали друг друга, одной заложнице сильно прилетело, я ее обнимаю и зажимаю рану платком.

Они долго выясняли, кто виноват, размахивали заряженным оружием. Один выстрелил в потолок.

Нас семеро: я, две девушки, которые здесь работают, семейная пара пенсионного возраста и два охранника. Одного из последних грабители ранили и связали, бросили на пол. Второй сдался сам, поднял руки еще раньше, чем мы осознали, что происходит.

Мы жмемся друг к другу и молимся. Пожилая пара — мусульмане. Мы обращаемся сразу к двум богам, возможно, хоть один откликнется.

Время тянется адски медленно, каждая секунда может стать последней. Здание оцеплено, грабители не могут придумать, что им делать, как выкрутиться. Несколько раз с ними пытались связаться полицейские, но разговор не клеился.

Липкий страх сковывает движения, притупляет чувства. Они постоянно наводят на нас оружие, ругаются матом. Наконец, один из мужчин — по-видимому самый главный и старший — вырывает рацию у своего подельника и говорит:

— Господа офицеры, нам нужен вертолет. Будете штурмовать — уложим всех до единого, в тюрьму мы не сядем, это не обсуждается. У нас здесь взрывчатки достаточно, чтобы встряхнуть и Мира, и Маркса. Но хотим мы убраться тихо.

Полицейский представляется подполковником, фамилию не улавливаю — очень плохо слышно из-за помех, да и уши словно заложены, в них пульсирует кровь. Как я ни стараюсь уловить подробности разговора, от которого зависит моя жизнь, у меня никак не получается.

Один из грабителей, который нас охраняет, подходит ближе и тыкает дулом огромного черного автомата одной девушке в живот, она сжимается и вскрикивает, тогда он ударяет ее наотмашь:

— Молчать! — хватает за волосы и швыряет в сторону. Кажется, он либо пьян, либо под кайфом. Понимание этого спокойствия не добавляет.

Девушка закатывается в немой истерике, а он направляет дуло на меня. Я не смотрю на него, только перед собой, опустив голову. Пытаюсь скрыть дрожь тела.

Тем временем вожак продолжает торг с полицией:

— Да, именно вертолет, — в ответ помехи. — Через час. Уж постарайтесь уговорить какого-нибудь летчика, если хотите сохранить девчонок. Они тут молоденькие, хорошенькие, наверное, их дома ждут… — он смеется: — Отпустить? Чтобы вы нас перестреляли?!

Торги длятся, по ощущениям, минут сорок.

— Так, ты мне, подполковник, надоел, — вдруг рявкает вожак. — Знаю я ваши замашки, переговорщики и бла-бла-бла, фигни навешаете, не успеешь оглянуться, как упадешь с пулей между глаз. Знаем, как работают ваши альфовцы, новости читаем! С тобой я разговаривать больше не буду. Никаких психологов. Никаких с*аных гадов! — у него начинается срыв, вожак начинает орать: — Идите нахрен! Через час не будет вертолета — количество заложников уменьшится!

Он бросает рацию на прилавок и принимается ходить из угла в угол. Я не поднимаю глаз, вижу лишь его ботинки, слышу тяжелые шаги и вкрадчивые разговоры.

Меня ощутимо трясет. Это уже третий человек, который пытается наладить контакт, но едва диалог завязывается, вожак все обрывает.

Через какое-то время рация снова вибрирует:

— Привет, мужики! — звучит новый голос. — Пятый час сидите, не надоело?

— А ты кто будешь? — спрашивает вожак не без раздражения. — Еще один мозгоправ?

— Меня зовут Ярослав, — отвечает рация довольно беспечно, — и я ни разу не с*аный мозгоправ. Сам их терпеть не могу, клянусь. Приходится постоянно отвечать на тупые вопросы. А эти гребаные тесты? Не, ты же сидел, должен понимать, о чем я. Программы для нас пишут одни и те же люди.

Вожак смеется.

— Тогда, может быть, ты в курсе, что с нашим вертолетом, Ярослав?

— Он скоро будет, но тут такое дело… Я тоже хочу полетать, возьмете с собой? — весело и беззаботно.

— А зачем ты нам нахрен нужен? — со смешком отвечает вожак. По интонациям кажется, что они флиртуют друг с другом.

— Девчонок хорошо бы отпустить. Зачем их мучить? Они визжат, в обмороки падают, ведут себя неадекватно. Да и… почему бы не проявить великодушие? Как бы там ни было, это зачтется. И в суде, и перед Богом.

Грабители переглядываются, вожак смотрит на нас, и я торопливо прячу глаза. Девушки тихо рыдают в ладони, я молчу. Поглядываю исподлобья. Вожак качает головой, сомневается:

— А чем ты так важен, Ярослав, что из-за тебя по нам не начнут палить на поражение?

В ответ снова помехи, я только слышу отрывисто «боец», «сын…».

— Не соглашайся! — рявкает неадекватный. — Возьмем лучше девку трофеем. Пошли его, — он садится напротив меня и пытается поймать взгляд. Глаза у него стеклянные, вид — агрессивный, я еще раньше разглядела. Я пытаюсь сжаться в точку, превратиться в черную дыру, исчезнуть.

Вожак цыкает на него. Рация снова оживает:

— Всей толпой в вертушку все равно не влезете. Пока идут приготовления, ищут летчика, заправляют машину, гонят сюда — пройдет минимум час-полтора. Отпустите людей. Не дай Бог, у кого-то сердце не выдержит, на вас повесят убийство. Оно вам надо? — говорит он спокойно, будто речь идет не о человеческих жизнях.

— Твое сердце выдержит? — спрашивает вожак с мерзким смешком.

— Всенепременно, — слышится в ответ. Что-то есть в интонациях этого Ярослава, в тембре голоса, в подаче информации, что его хочется продолжать слушать. Даже преступникам.

— Пошли его, эй! — злится неадекватный. — Девку возьмем! Нахрен он нужен!

— Нахрен девка! — отвечает вожак. — Денег будет много, снимешь себе любую шлюху.

— Таких шлюх я что-то не видал, — он все еще сидит напротив меня, а я по-прежнему не конечный этап в жизни звезды.

— Пусть заходит этот Ярослав, — подает голос третий. — Одно дело пристрелить мента, другое — невинных, — кивает на заложников. — Я на убийство не подписывался. Ты обещал, что полчаса делов, и мы с деньгами сваливаем. А через час сюда либо коммандос залетит, либо придется кого-то грохнуть. И этот кровью истекает, что если и правда откинется?

Раненый охранник действительно выглядит неважно, дышит часто и глубоко.

— Они своего в обиду не дадут, а заложниками могут пожертвовать, — присоединяется четвертый. — Я по телеку видел. Это называется издержки.

— Вы спятили? Хотите мента сюда притащить?! — злится неадекватный.

— Заткнись, — обрывает вожак и продолжает в рацию: — Ну выйди вперед, Ярослав. Я посмотрю на тебя. Не понравишься — получишь пулю.

Вожак приближается к нашей кучке испуганных до безумия людей, хватает меня за шкирку, рывком поднимает на ноги. Колени отказываются выпрямляться, когда он тащит меня к окну, поднимает жалюзи. Стоит позади, держит оружие недалеко от виска. Прикрывается мной, как щитом. От ужаса я едва могу шевелиться, прижимаюсь пальцами к стеклу, которое запотевает от моего порывистого дыхания. Смотрю на стоящие вдалеке машины с мигающими световыми приборами.

Долго ждать не приходится. Молодой мужчина в гражданской одежде выходит вперед. Середина мая, давно держится плюсовая температура, но без пальто или куртки все еще прохладно.

У него легкая уверенная походка. Подойдя достаточно близко, чтобы его было хорошо видно, Ярослав останавливается. Широко разводит руки, показывая, что из вещей у него только рация.

— Откуда мне знать, что на тебе нет оружия? — вожак с подельниками ощутимо нервничают.

— Справедливо, — соглашается Ярослав.

Вожаку подсказывают: и обувь! — он тут же рявкает:

— Разувайся!

Ярослав медленно кладет рацию перед собой, потом выпрямляется. Так же медленно берется за низ толстовки, снимает ее вместе с майкой и отбрасывает немного в сторону. Я смотрю на его лицо — совершенно спокойное. На вид ему лет двадцать семь, молодой крепкий мужчина. Короткая стрижка под машинку, волевой подбородок. Широкие плечи и плоский живот, очерчивающиеся при каждом движении боковые мышцы пресса. Джинсы сидят низко, из-под пояса дерзко выглядывает резинка ярко-красных трусов. На боку выбито тату — слово, которое никак не удается прочитать с этого расстояния.

Он совсем не похож на полицейского. Боже, пусть он знает, что делает!

Ярослав разувается и закатывает штаны почти до колен, оголяя лодыжки. Вытаскивает ремень и кладет на кроссовки. Выплевывает жвачку!

Вновь разводит руки широко чуть ли не театральным жестом и, лукаво улыбнувшись, вновь поворачивается вокруг оси. Вроде бы не делает ничего особенного, но так смотрит, двигается, улыбается… От него исходит какое-то зашкаливающее, бесячье обаяние. На него хочется смотреть.

— Еще покрутиться? — спрашивает с улыбкой в рацию, приподнимает брови. — Нравлюсь?

— Сойдешь, — растягивая гласные.

— Штаны снимать? — со смешком. Он хватается за край джинсов, у меня внутри все обрывается от такой наглости.

— Вот его я с радостью пристрелю! — поддерживает тот, который против расправы над невинными.

— Тихо, — прикрикивает вожак. Потом в рацию: — Понравился ты мне, Ярослав. Штаны снимаешь уже в магазине. Заходи.

Если бы мои волосы не стояли дыбом, они бы поднялись при этих словах. Психованный за моей спиной чертыхается, я не могу себе представить, какая должна быть выдержка у человека, чтобы добровольно идти в руки вооруженных преступников.

Ярослав пренебрегает одеждой, подходит к двери магазина. Замирает с рацией в руках. Смотрит или на меня, или на вожака в маске за моей спиной.

А потом он подмигивает! Не то мне, не то преступнику, который если отпустит меня, клянусь, я рухну. Вожак прижимает меня к стеклу, Ярослав двигается без спешки. Говорит в рацию:

— Тук-тук.

Поднимает кулак и стучится, после чего тянет дверь на себя и распахивает настежь. Ставит одну ногу на порог, цепким взглядом охватывает зал, а потом заходит. На него тут же направляют оружие.

— Глаза в пол и медленно выходим, — командует Ярослав, все смотрят на вожака, тот кивает. Народ гуськом тянется на выход мимо спасителя. Охранник поддерживает раненого товарища и покидает помещение первым, затем остальные. — И ее тоже, — произносит боец с нажимом, кивая на меня.

Вожак выплевывает мне на ухо:

— Пошла, курочка, ко-ко-ко, — и отпускает. Я иду. На деревянных ногах к спасительной двери. Между ней и мною остается каких-то несколько метров, я ускоряю шаг. Через щель в жалюзи вижу, как мои друзья по несчастью несутся к спасению, их на полпути встречает полиция, прячет за щитами. Я последняя, но и я сейчас вырвусь!

А потом я совершаю ошибку. Не последнюю в своей жизни, но одну из самых страшных: я поднимаю глаза. Просто поднимаю глаза, чтобы увидеть вблизи самого смелого мужчину, которого я когда-либо встречала. Хочу запомнить его лицо навсегда. Его глаза — темные, внимательные, живущие словно отдельно от общего борзого образа.

Ярослав на меня не смотрит, только на вожака, мой взгляд скользит ему за спину и случайно натыкается на психованного. Буквально на одно мгновение наши глаза встречаются, на моем лице проскальзывает торжество — дескать, ничего у тебя не вышло, подонок! В память о всех его сальных взглядах и мерзких словечках, которые он шептал нам с девочками, пока его подельники продумывали пути отхода. Тебе не светит даже коснуться меня!