Читаем Больница №4 онлайн бесплатно

С самого раннего утра погода хандрила, точно малое дитя. То она куксилась и отчаянно ревела, склонившись над городом и мирными жителями, то подгоняла к его границам войска опасных грозовых туч. Где-то вдалеке, в брюхе поднебесья, недовольно урчал гром. Стройные деревья, глумливые ветра и попрятавшиеся по своим гнездам птицы будто сознавали: этот день для многих пропитан печалью и горечью утраты. Казалось, все вокруг скорбело вместе с людьми, удрученными случившимся. Да так, что на языке оставался мерзкий кислый привкус.

Пока широкие линии горизонта помаленьку проглатывали сгущавшиеся сумерки, в больнице номер четыре, вдоль обшарпанных коридоров, мимо старых процедурных, где покоятся древние приборы и аппараты с проступающей ржавчиной, стоял негромкий плач. В самой дальней палате под застиранной простыней, вперившись невидящим взглядом в потолок, лежал Михаил Шварц.

Еще совсем недавно рослый широкоплечий мужчина блистал и купался в славе, был востребован у женщин. На него нисходили лучи успеха. И каждый новый день он проживал, не задумываясь о будущем. Уповая на то, что времени у него предостаточно. Как ни прискорбно это сообщать, но Михаил ошибался: время – ресурс, который не купить ни за какие деньги. Ресурс, которого вечно мало. Его просто не может быть достаточно.

Деньги, успех, славу и всеобщую любовь вместе с многочисленными романами Мистер Шварц потерял в одночасье. Неожиданно и без возможности на какой-либо иной исход.

И сейчас я мчался сломя голову через весь город к нему, будучи не уверенным полностью, что успею застать его в сознании.

Больница под номером четыре была видна из любого уголка города. Над крышей здания вечно роились ворчливые тучи и землю устилала пугающая дымка. Она наводила ужас как на пациентов, так и на обычных прохожих. Что-то в ее тени было от притаившегося в засаде монстра, уродливого и леденящего душу. В разбродных контурах расцвечивались страх, уныние да призраки растворяющегося на заре большого света. Проезжая мимо на машине, становилось крайне жутковато; что уж говорить про тех, кто был вынужден там находиться неделями, а то и месяцами.

В этом медицинском учреждении лечились люди с редкими недугами и те, кому врачи отчаялись помочь. И поэтому я до сих пор не мог уразуметь, как Михаил оказался там.

Добрался я чрезвычайно быстро, не замечая ни людей, ни разбушевавшейся бури, ни зловещего смрада под ногами. Однако, очутившись в одном из отделений, я учуял пространный запах и резко осознал: таким местам не обязательно иметь богатую историю ужасов. Не присказки и городские сплетни плетут паутину да убранства из мрака и пыли вокруг того или иного места. Атмосфера, тревожные шорохи, стоны и подавляющий дух больницы говорили сами за себя. В стенаниях древних ставней и несмазанных петель слышалась горестная песнь здешних палат и их временных обитателей. От стены отслаивалась штукатурка. Деревянный пол прогнил настолько, что после каждого, пусть и легкого, шага раздавался неприятный скрип, а в коридорах стоял зловонный душок сырого кирпича.

Михаила помогла отыскать медсестра – молоденькая девушка, видимо, совсем недавно устроившаяся на работу. Это было понятно уже спустя три пролета, минув которые, мы успешно и окончательно заблудились в лабиринте коридоров. Лишь благодаря медсестре поопытней мы смогли найти примерно нужный мне маршрут. По пути я старался не оглядываться и не смотреть по сторонам, не слышать мышиный бег работников по старым половицам. Ко всему прочему, я стыдливо поглядывал в сторону, чтобы лишний раз не встречаться взглядами с юной медсестрой. Признаться честно, меня одолевало чувство неловкости. Впрочем, как и мою спутницу. Не то я сам, появившийся из ниоткуда посетитель, не то ее рассеянность претворилась в непреодолимую меж нами преграду.

Я зашел в палату. Запах стоял очень сильный – запах медикаментов и фенола, каким дезинфицируют медучреждения, резал глаза и бил в нос.

Мистер Шварц лежал на кровати, укрытый по шею легким полотнищем. Его лицо осунулось. Он заметно исхудал. Кожа его приобрела желтоватый оттенок, а живот вырос до необъятных размеров. В ту минуту меня окатила волна холода. И я пошатнулся то ли от усиливающейся тошнотворной вони в комнате, то ли от увиденного.

Мне было больно видеть совсем еще недавно здорового и жизнерадостного друга теперь прикованного к больничной койке. Я стоял рядом с ним и не мог подобрать ни слова. Голова моя пустовала. И только сердце не умолкало. Оно не подстраивало собственный ритм под местные мелодии. Оно трепыхалось, точно змея на раскаленном камне; оно просто не хотело, не могло уразуметь происходящего!

– Федор?

Я ощутил ледяное дыхание на затылке. Точно напуганный мальчуган, робко держался близ кровати больного и боялся поднять глаза на друга. Шум бурлящей в венах крови заглушал доносившиеся отзвуки снаружи, но хриплый голос Михаила все же вернул меня в палату больницы.

– Федор, садись. – произнес мягко и ненавязчиво женский голос.

Пружинисто подскочил, осмотрелся и заметил в темном углу комнатки два силуэта: женский принадлежал Летиции, а мужской – Полю. На обоих не было лица. Они понуро смотрели куда-то в одну точку и молчали, страшась прервать чудовищную тишину.

Все случилось слишком молниеносно. Танец событий, ритм бурной жизни подхватил и увлек всех нас в опьяняющую негу. А вслед за тем порывисто выдернул и, не пойми зачем и как надолго, выплюнул на обмелевшие берега.

Я стоял посреди палаты, будто окаменевший натурщик по наказу строгого метра, чья кисть уже вовсю изучает и пишет с неистовством очерк. Я стоял. Время просачивалось сквозь пальцы. А этот кошмар никак не заканчивался.

Мне не верилось в то, что все это происходило с нами, что я сейчас на самом деле нахожусь в какой-то палате одной из самых жутких больниц города, и что я – это точно я. Все это словно мне чудилось из-за едкого духа таблеток, спирта и хлорки. По его вине дико кружилась голова, как на утро у студента после попойки. И судя по безжизненным фигурам в тени больничных занавесок, подобное ощущение терзало, увы, не только меня одного.

Внезапно дверь палаты открылась. Стремительный поток ветра ворвался в комнату и почти тут же стих, послушно улегшись у подножья койки пациента. К нам присоединился, по всей видимости, адвокат строгой наружности. Это был высокий и статный мужчина лет тридцати четырех в новеньком костюме; элегантные стрелки все еще лежали вдоль брючных штанин. Он был чрезмерно спокоен. Даже, можно сказать, хладнокровен. По тому, как он решительно и смело держался, без тени сомнения и страха, можно было с абсолютной уверенностью утверждать, что бывать в подобных ситуациях и видеть то, что видим мы, ему приходилось нередко.

Я подумал, что сейчас начнут зачитывать завещание, покуда Мистер Шварц находился с нами, не впав в кому или беспамятство. Но адвокат отошел скромно подальше ото всех и, приобняв свой дипломат, попытался слиться с невзрачной стеной.

– Федор. – снова прошептал из последних сил Михаил.

– Да. – я подскочил к другу и схватил его за руку. – Я тебя внимательно слушаю.

Подойдя ближе, я смог разглядеть, насколько сильно Шварц истощал. От крепкого плотного мужчины остался один скелет, обтянутый кожей. Он вопросительно посмотрел на притаившихся во мраке вечера друзей, и те, приняв его приглашение, синхронно подползли поближе к койке.

Михаилу было тридцать шесть лет. И он умирал от цирроза печени последней стадии, стадии, когда врачи лишь виновато прячут взгляды и единственное, что могут сделать – вытянуть из кармана халата еще одну порцию обезболивающего.

Это было так странно и несправедливо. Ему было тридцать шесть. Он даже на свое день рождение ничего крепче кваса и не пил, а в итоге умирал от цирроза печени – болезни, от которой не всякий алкоголик столь скоропостижно прощается с жизнью.

– Я хочу вам кое-что рассказать прежде, чем умру. Я же все-таки писатель, как же без тирады. – он тихо засмеялся, и в уголках его глаз проступили слезы. – В этой жизни я сожалею не о том, что не смог в двадцать купить телефон или машину, какую так жаждал позволить себе уже в том возрасте. О, нет! Я помню, как на свой первый гонорар в двадцать один смог наконец-то сам купить льняной костюм. Как же гордилась тогда моя мама… Она говорила, что меня ждет великое будущее, что я рожден для того, чтобы писать. Кто же знал, что меня начнут по-настоящему читать только в тридцать четыре, а в тридцать шесть случится… случится то, что случилось.

Он замолчал, подавив пронзительный смех. В мутных голубых глазах Шварца отразилась вся его недолгая, но полная приключений жизнь. Я видел его седовласую мать, прекрасную, добрую женщину в цветастом халате. Я видел, как он десятилетним ребенком отправлял игрушки в далекий путь, где забывались детские забавы. Видел, как мальчик превращался в мужчину. Видел Рождество, когда расцвел его первый поцелуй с девушкой.

Я заглянул во что-то сокровенное и сугубо личное. И на мгновение от смущения мои щеки залились густым румянцем.

– Летиция, выполнишь мою последнюю просьбу? – женщина припала к Михаилу, затаив дыхание. – Посади, посади на могиле подсолнухи. Те, которые растут у тебя в саду: большие, высокие, яркие, как солнце на заре… Я хочу смотреть на них целую вечность, если по ту сторону что-то да есть.

– Конечно-конечно. – роняя горькие слезы, обещала итальянка, припав щекой к ладони больного.

– Михаил. – я сжал волю в кулак и произнес. – Для тебя уже приготовили одно из лучших мест в Раю, откуда будут видны и подсолнухи, и Манхэттен, и все, что твоя душа пожелает.

Я едва сдержал подступившие слезы. Они были до того горячи, что, казалось, позволь скатиться одной – и этот сокрушительный паводок впредь и не прекратится, оставив на лице дорожки красных пятен. Ноги мои налились свинцом, и сделать шаг ни вправо, ни влево у меня уже не получалось. Оно стало задачей неподвластной воле. Где-то глубоко в грудине неуклонно ширилось, росло пламя истерии, вот-вот готовое вырваться из недр души паническим криком.

Уголки губ пациента слегка приподнялись вверх. Сквозь боль и усталость он попытался улыбнуться, раскроить собственные уста в прежней улыбке недюжинного счастья. Но это едва ли получилось у него претворить в жизнь.

Выражение мужского лица в конце концов потеряло оттенок некой обремененности, и Шварц в кое-то веки расслабился, обмякнув в больничных простынях.

– Друзья, я должен вам признаться. – упрямо продолжал Михаил. – Я любил Таисию, я ее очень л-любил.

На этом моменте мне захотелось остановить время во что бы то ни стало, только бы не слышать его последующих слов, не стоять в этой отвратительной палате и не лицезреть всего того, что суждено кем-то или чем-то свыше увидеть после. Меня знатно потряхивало. Тремор бил в руках, плечах, коленных суставах, тело обращалось в один громадный комок ваты. Я до сих пор не могу растолковать самому себе, как сдержался, где нашел силы не впасть в невроз по истечению жгучей исповеди друга.

– Но я… но я не успел прийти к ней тогда. – хрипло вновь заговорил Шварц, впиваясь отросшими ногтями в тоненький матрас. Он едва мог говорить, но, сглотнув колючий ком в горле, не беспрепятственно продолжил. – Я просто не мог видеть ее! Хотел, чтобы она осталась в моей памяти такой, как раньше: с вьющимися волосами, ее обворожительной улыбкой. Я соврал! Я не стоял в пробке, не забыл и не могло существовать таких дел, которые были важнее Таисии. Но я просто… не смог! Не смог!

Он истошно надрывался. И я поймал себя на мысли, что нас всех могут единодушно вывести из палаты, если исповедь не сбавит обороты, и мужчина продолжит так громко изливать душу. Его нужно было срочно успокоить, иначе на вход в больницу повесят специально для нас громадный замок на цепях, чтобы мы наверняка не потревожили и не доводили до белой горячки и без того в неутешительном положении дел больного.

Я попытался было приблизиться к Михаилу. Но только после оплеухи от кошмарного запаха пропитанной насквозь антибиотиками человеческой плоти смог воплотить задуманное. Обе мои руки обхватили жадно его ладонь и трясущиеся пальцы аккуратно принялись разминать его окоченевшую конечность. Быть может, в жизни моей найдется два-три момента, которые смогут встать наряду с тем, что происходило в палате тем днем. Я едва касался его кожи, боясь ненароком раскрошить кости, переусердствовать и стать повинным в лопнувших венах.

Михаил горестно заплакал. По его щекам текли слезы размером с виноградные гроздья. И, казалось, в этой больнице все разом сейчас запоют от томительного сокрушения: заунывно, безнадежно и грустно.

– Я так ее любил. Я так любил жизнь и ее. Я думал, что смогу все вернуть, залатать бреши. У меня были деньги, силы, желание. Я верил, что судьба вспомнила о моем существовании, услышала мои молитвы, но она не оставила мне ни крупицы времени… Я так жалею, жалею, что не успел отнести последний сборник в печать, что не успел, не нашел в себе мужества позвонить семье Таисии, прийти к ней. Возможно, так даже и лучше. Она не видит всего этого ужаса. Я жалею, что мы так не съездили все вместе с Исландию и не увидели глыбы льда, поражающие воображение. Как бы оно поразило наше! Как бы, как бы это могло быть!… И знаете, друзья мои, я могу сетовать на судьбу, на ее несправедливый рок, гневаться на жизнь. Но меня сожрала эта погоня к успеху, стремительный бег по тропе к Олимпу и его лаврам. Летиция, Поль, Федор, быть может это расплата за то, что мы недооценили свой гений, променяли его на стопки денег, связи… Таисия, Педро и вот теперь я оплатили данный, но все же нереализованный, опрокинутый нашим невежеством, корыстью дар.

Поль вызвал медсестер, и дружным скопом мы попытались успокоить Михаила, который буйно ворочался в кровати и всячески старался убрать иголки, отбросить подальше от себя капельницы и громко просил прощения у Таисии, срываясь на крик.

Кардиомонитор показал, как быстро забилось сердце пациента. В эту же минуту мое собственное перешло на бег от обрушившегося лавиной страха. Но сквозь весь этот гомон и понемногу стихающие вопли Мистера Шварца я заметил, как пульс моего друга начал постепенно затухать, точно свеча в ожидании поступи злых морозов.

Поль подлетел к нему и был настолько близко, насколько это позволяли кружащиеся медсестры. Крики, галдеж и причитания Летиции сливались в мелодию хаоса, из-за которой никто сразу и не обратил внимания, что Михаил замолк. Он снова уставился в потолок. А спустя недолгое время умолк и пульс. Ему было тридцать шесть лет. Он пожинал плоды своего гения лишь около двух лет. Недуг застал его в момент апогея, в момент, когда писатель Михаил Шварц был на пике своих возможностей. Муза не покидала его дом. Однако теперь она ушла оттуда вместе со своим мастером слова.