Читаем Болезнь онлайн бесплатно

Пять лет прошло с тех пор. Пять лет. И каждую ночь все эти годы я думаю о том, что произошло. Когда к вечеру становится особенно невыносимо, я, отчасти, чтобы отвлечься, отчасти уже по привычке, вспоминаю то безумное лето. Воспоминания действительно отвлекают, но и не дают уснуть. Наш дом затихает, на кухне монотонно журчит холодильник, да изредка с улицы слышится шум проезжающих машин.

Несколько раз за ночь я вдруг чувствую, что в соседней комнате проснулась мама и прислушивается — как я тут. Тогда я закрываю глаза и притворяюсь спящим. А потом опять часами смотрю в потолок и в который раз вижу то, что произошло со мной и со многими другими людьми в те уже далекие жаркие летние дни.

Я смотрю на это спокойно (и давно спокойно!) и пытаюсь понять: почему именно я стал главным участником тех событий, насколько случайно я стал им, так ли я поступал, как было необходимо, и мог ли я поступить иначе, должен ли я был вообще как-то поступать?

Есть еще десятки вопросов, которые я задаю себе и сотни вопросов, которые я себе никогда не задам… Не задам потому, что на них нет ответов и поиски причинят мне слишком много боли. А ее и так хватает.

И еще один вопрос я не задаю себе никогда. Главный вопрос, как считают многие люди по всему свету. На этот вопрос нет однозначного ответа, и каждый может выбрать тот ответ, который ему больше подходит. Я уже выбрал. Не берусь утверждать, что мой ответ самый правильный, но что делать, если я человек, бывший ближе всех к ответу, вижу его таким? Тем более, что мне вопрос: «Что это было?» вовсе не кажется главным…

Июнь был жарким. Уже в первых числах столбик термометра к середине дня поднимался до тридцатиградусной отметки. Тем не менее, обильная зелень деревьев на улицах и повышенное количество желтых бочек с квасом помогали горожанам успешно справляться с небывалой жарой и без особой тревоги выслушивать теле- и радиопрогнозы о «сохранении жаркой, безоблачной погоды до конца месяца».

Хуже было тем, кто по необходимости проводил большую часть дня в помещении. И хотя кондиционеры постепенно проникают в нашу жизнь, до калифорнийского уровня по части искусственного прохладного воздуха нам еще далеко. В институтской же аудитории кондиционеры вообще — нонсенс. И студентам было особенно тяжко в тот июнь. Тем более тяжко, что в самое ближайшее время предстояла сессия, последние в семестре занятия были направлены на нее, надо было добирать все, что не добрали за год по разным уважительным и неуважительным причинам. А где уж тут добирать, когда в аудитории от духоты даже мухи ленятся летать и умные слова преподавателя совершенно не пробиваются сквозь вязкое и горячее стекло воздуха. Угнетающая обстановка.

В общежитии уже был зарегистрирован случай тихого помешательства, когда с виду крепкий парень вдруг вообразил себя героем американского кинобоевика и попытался прямо с балкона четвертого этажа отправиться на поиски сокровищ инков. Товарищи по комнате успели его удержать и, стараясь не применять силу, разъяснили, что сокровища лучше всего искать на удобной белой машине с красными цифрами «03» на бортах. Это бедняга-американец и сделал, выехав в Мексику в сопровождении двух дюжих ребят в халатах.

И ведь что интересно: не на почве теорграмматики, к примеру, у человека сдвиг произошел, не фонетика языка его доконала, а вот такой в общем-то пустяк, как глупый боевичок. Все-таки жара виновата… Поймав себя на этой ленивой мысли, Ким понял, что наука уже окончательно не лезет в его бедную голову и что только на такие идиотские размышления он сейчас и способен. И совсем не далек от искателя сокровищ инков.

Могучая женщина Елена Ивановна бодрым голосом излагала очень нужные сведения, без которых проскочить ее экзамен представлялось совершенно невозможным, и записывать бы сейчас, конспектировать! Но прилежно водили ручками в тетрадках лишь двое-трое неудачников, попавших на первый ряд по нерасторопности. На остальных же без тоски и зевоты нельзя было смотреть. Кое-кто даже разморенно дремал.

Задремал бы и Ким, но чувствовал он себя омерзительно. И дело тут было не только в жаре. Уже несколько дней познабливало, чувствовалась слабость, и зачастую хотелось прилечь. Состояние, похожее на малярию, как ему казалось. Но откуда взяться малярии в наше время и в городе? Несколько таблеток аспирина не помогли. И болеть ведь сейчас было нельзя — сессия на носу! В другое время всенепременно раздобыл бы справку и с чистой совестью валялся в общежитии. Днем. А поздно вечером, этак часиков в одиннадцать, отправлялся бы к Наташке, поскольку муж ее отбыл в очередной раз в Сирию помогать братскому народу строить какой-то завод. И как рукой сняло бы. Уже проверено.

А сейчас Киму было плохо. И с каждой минутой становилось все хуже и хуже. Появилось ощущение, будто стены и потолок аудитории начали сдвигаться и вот-вот должны были обрушиться на него. Пытаясь остановить это движение, он поднялся на подгибающихся ногах, сделал вперед неверный шаг, но в этот момент сознание отключилось окончательно и, падая в проход между столами, он успел лишь услышать чей-то испуганный вскрик.

Занятия в группе были сорваны. Какие занятия, когда человек сознание потерял? Кима посадили на стул, расстегнули мокрую от пота рубашку, брызгали в лицо водой.

Наконец он открыл глаза, несколько минут водил вокруг себя бессмысленным взглядом. Попытался встать, но ноги все еще не держали. Кто-то спросил:

— Врача вызвали?

— Не надо врача, — сказал Ким. — Все в порядке. Я сейчас. — Он опять попытался встать, на этот раз успешнее. Его не удерживали. Мир вокруг приобретал четкость. Даже духота чувствовалась не так сильно. Или это было от пота, ручейки которого высыхали на теле и создавали ощущение прохлады?

В это время прозвенел звонок. Пара кончилась, а вместе с ней кончилась и учебная неделя. Народ, убедившись, что с Кимом все в порядке, начал расходиться. Некоторое время рядом крутились несколько самых сердобольных девиц, но когда Ким улыбнулся и повторил им, что все, мол, в порядке, ерунда, с кем не бывает, испарились и они.

Ничего, конечно, в порядке не было. Слабость во всем теле чувствовалась капитальная, и какой-то гул раздавался в голове. Такой монотонный безостановочный сигнал, будто далекий локомотив дал гудок, да так и не отключил его.

Ким посидел еще немного в опустевшей аудитории, собираясь с силами. Нельзя сказать, чтобы он так уж здорово напугался, хотя в обморок падал впервые в своей жизни. Нет, почему впервые? Переволновался же, когда в пионеры принимали, и торжественно брякнулся посреди зала.

Сегодня причина была явно иной. Какое уж волнение! Приболел, вот и всех дел. Сейчас передохнет, придет в себя как следует, и вперед! Остаток субботы можно посвятить зубрежке, а вечером отправиться к Наташке и сидеть там до понедельника. Если, конечно, у нее никаких других планов не задумано на воскресенье. Может ведь случиться и такое. И что тогда прикажете делать? Торчать весь день в общежитии? Слуга покорный! Лучше уж он прихватит конспекты и поедет на озеро. При тамошнем скоплении народа что-нибудь выучить, конечно, трудновато будет. Но хоть для успокоения совести — учил ведь, да обстоятельства…

Так он размышлял, а между тем и действительно чувствовал себя все лучше и лучше. Слабость уходила, исчез (а может быть, отдалился, ушел вглубь) гул в голове. И пора было вставать, идти в столовку, перекусить и отправляться в общежитие, потому что обмороки — обмороками, а очень не хочется пропахать тем самым носом, на котором сессия, мимо стипендии, получив у железной женщины Елены Ивановны «пару». Да и «трояк» ни к чему. А очень даже свободно такое может произойти, поскольку эта представительница слабого пола жалости не знает и даже такой факт, что на ее занятиях ты потерял сознание, на экзамене никак не повлияет на решимость вытряхнуть из тебя все знания по ее предмету. Было бы что вытряхивать.

Прошлое воскресенье прошло не без пользы для организма, однако и без вреда для гранита науки. Вместо него грызли шашлыки, выбравшись всей группой в лес. Было весело. Но так весело может быть и людям малознакомым при определенных обстоятельствах. Группа же три года училась вместе, однако отношения в ней никак нельзя было назвать теплыми. Каждый сам по себе. Ким был по характеру человеком малообщительным, и такое положение его ничуть не смущало. Есть у него Наташка — и ладно. Теперь вот на нее вся надежда.

Да… Насчет пользы для здоровья воскресного пикника — это еще как сказать. Похоже, после него-то Ким и почувствовал недомогание. В такую жару простудиться? Бред какой-то!

Ким поднялся и тут же понял, что обморок даром не прошел. Заломило спину, боль отдалась в затылок. Тем не менее он довольно браво прошагал по коридору и по широкой лестнице спустился на первый этаж учебного корпуса, где среди всего прочего помещалась и небольшая студенческая столовая.

Народу по случаю субботы было немного, и Ким, прихватив выщербленный пластиковый поднос, нацелился взять что-нибудь недорогое, но способное восстановить его потраченные в битве за знания силы.

Сегодня его скромному бюджету не суждено было понести сколько-нибудь значительного ущерба. Как-то вдруг он ощутил, что есть совершенно не хочется. Более того, один вид расставленных на металлических полках тарелочек с селедочной закуской вызвал такие спазмы в желудке, что пришлось спасаться бегством.

Какое-то время он стоял у входа в здание в полной растерянности. Происходило что-то совершенно необъяснимое. Ну, ладно — температура, даже обморок — все это можно было понять. Но чтобы не хотелось есть, тошнило от одного вида пищи? Его, которого служба в армии научила, кроме всего прочего, ценить даже малосъедобные (и не только на вид) произведения общественных столовых? Уму непостижимо!

Но факт оставался фактом. Нужно было смириться с положением. Не хочется есть сейчас — подождем. Организм — он не дурак, нужно будет, сам попросит.

Вот еще какое дело. Наташке надо позвонить, договориться о встрече. Он порылся в карманах джинсов, выудил монетку и оглянулся в поисках ближайшей телефонной будки. К несчастью, стояла та на самом солнцепеке.

Придерживая ногой дверь, чтобы создать хоть малую иллюзию вентиляции, и стараясь не прижимать к уху раскаленную трубку, Ким набрал номер. Три долгих гудка; щелкнув, провалилась монета.

— Алло!

— Это я, — сказал он.

— Алло! — повторили в трубке.

— Да я это, ты что, не слышишь?

— Алло! — уже несколько раздраженно сказали на другом конце провода. И затем кому-то: — Наверное, междугородка. Автомат не срабатывает. — Раздался треск, и пошли короткие гудки отбоя.

Ким кинул трубку на рычаг и шагнул из будки. Дверь яростно захлопнулась за его спиной.

Ч-черт, этого еще не хватало! Автомат работал, и Наташка прекрасно Кима слышала. Только не могла ответить, потому что был у нее кто-то. Скорее всего, свекровь, въедливая и подозрительная старуха, не без основания считавшая, что ее ненаглядного сыночка всенепременно обманывают. И не только жена, а вообще каждый встречный и поперечный. Будь ее воля, она бы сына ни за что не отпустила одного, сама с ним отправилась в далекие жаркие страны. А поскольку было это невозможно, она бдительно несла караульную службу здесь, совершая неожиданные налеты-проверки на квартиру невестки.

Ким расстроенно полез в сумку, вытащил пачку «Нивы», и только поднося сигарету к губам, с удивлением сообразил, что не курил с самого утра. Так ведь и не хотелось! Еще одна странность… Обычно к обеду пачка, распечатанная поутру, пустела наполовину. Он покопался в памяти, пытаясь вспомнить, курил ли он сегодня. Так, проснулся, кофе выпил, с Володькой о чем-то поспорил. Нет, не курил. Это после кофе-то? Хм-м… Дальше: дорога в институт. И тут ни одной? В перерывах между парами? Нет. Точно, нет. Так что, выходит, это первая сигарета сегодня? Да, дела. Может, и не стоит? Бросить совсем… А еще зарядку делать, бегать трусцой, на девушек ни взглядом, к Наташке ни ногой, учеба и спорт, спорт и учеба. Не говоря уже о пиве. Точнее, об отказе от него. Да-а, парень, видно, серьезно ты заболел. Пора идти сдаваться. Где заведение это самое расположено? Хорошее такое, уютное, спецодежду выдают с длинными рукавами. Только вот, слышно, санитары там бьют больно. В этом отношении со времен Гоголя и Чехова мало что, наверное, изменилось.

Веселя и успокаивая себя подобными мыслями, Ким все же чиркнул спичкой, затянулся.

Но второй затяжки сделать не успел. Тело сотряс такой приступ рвоты, что он едва успел наклониться над мусорной урной. Бабка, проходившая мимо в этот момент, шарахнулась в сторону и заспешила прочь, оглядываясь и бормоча что-то вроде: «Нажрутся, паразиты…»

Ким тщательно вытер рот платком, заодно промокнул и выступившие слезы. Так напуган он, наверное, никогда еще не был. Всякое в жизни случалось. И рыбой травился вплоть до вызова «скорой», и на автомобиле в аварию попадал, и с ножом пьяный ублюдок на него кидался. Но никогда ему не было так по-животному страшно. Что же это за болезнь такая, если организм ничего не принимает?

В изнеможении он прислонился к стене. Лицо закаменело, по спине опять заструились ручейки пота, во рту пересохло. И гул. Вернулся тот гул. Он заглушал все внешние звуки. Совершенно неслышно мимо промчался трамвай. Пришла неожиданно спокойная мысль: «Вот и все, конец…»

Но именно эта мысль и не позволила ему вновь потерять сознание. Злость на себя, на свою слабость, не дала упасть, заставила собраться, выпрямиться. Отшатнувшись от стены, он сделал один шаг, затем другой, третий и, все еще не слыша никаких сторонних звуков, погруженный в гул, двинулся вперед, тяжело, медленно, слегка расставив в стороны руки, словно для равновесия. Мир сузился до пределов тоннеля, по которому он во что бы то ни стало должен был пройти до самого конца. Остановиться значило упасть. Упасть, чтобы никогда больше не подняться. И он шел и шел, и постепенно гул стал стихать, боль в спине и затылке исчезла. Стены тоннеля незаметно разошлись в стороны, растворились. И внезапно волна звуков обрушилась на него. Прогромыхал трамвай, почему-то с металлическим лязгом открылась и захлопнулась дверь подъезда дома, мимо которого он проходил, совершенно дикими голосами заорали птицы.

Гула больше не было. Осталась слабость в теле, и заметно дрожали руки, так дрожали, что их пришлось сунуть в карманы.

До общежития он добрался без приключений. Приступы не повторялись. Путь показался невероятно долгим, но причиной тому, видимо, была слабость. Он словно отработал смену в шахте или на разгрузке вагонов.

Ныли перенапряженные мышцы рук и ног, поясница.

Володьки не было: Верочка увезла представлять будущей теше и, судя по всему, до понедельника ожидать его не следовало.

Кое-как разувшись и сбросив сумку, Ким ничком рухнул на постель, уткнулся лицом в прохладную подушку.