Читаем Более чем онлайн бесплатно

…Мне смешно удивляться

своим же потугам,

Быть чуть выше и тоньше всех

тех, кто уж был.

Но хотелось бы стать всё же

каплей потока,

Затопившего нас разделившую

мель…

«НА ЗАРЕ, ИЛИ НАКОПЛЕНИЕ ЧУВСТВ»

(сентиментальный пассаж)

Здесь нет начала и конца,

завязки,

кульминации и развязки, здесь

вообще

нет атрибутики, как нет и

попытки

предопределённого создания

чего-то

условного, здесь имеется лишь

желание

восстановить первичное восприятие

описанных мест…

от Автора

Прилетая по весне домой, птицы берутся за работу бурно, стремительно и плодотворно, скоро и, кажется, без особых раздумий над производимым по сценарию заведённому не ими, а так давно, что время, прошедшее с установления этого порядка, кажется нерушимой вечностью, строит пара себе гнездо. Из гибких прутиков, маленьких веточек, клочков шерсти, обрывков бумаги и прочего пригодного материала готовится правильной формы корзина, которую мать, когда придёт время нести яйца, выложит изнутри пухом, замостит каждую щёлочку, дырочку, чтобы яйца во время высиживания хранили живое тепло, а затем будет терпеливо и мучительно долго, столько, сколько потребуется сидеть, распластав крылья и низко опустив голову, забыв обо всём, что не касается её потомства, и будет частенько озираться по сторонам, сторожко прислушиваясь, ведь врагов у птиц много, и она находится в постоянной готовности отстаивать своё потомство с той решимостью, с тем чувством самоотвержения, позабыв о себе, на которое способна только настоящая мать. Но придёт время, подойдёт срок, и первый стук изнутри известит о чуде, о рождении живого существа – беспомощного, слабого, пушистого и нежного комочка, который и глаз-то открыть ещё не может. Спешит время…

На школьном дворе пронзительно зазвенел звонок. Как по команде, стайки школьников понеслись в классы по асфальтированной дорожке мимо белых яблонь, стоящих в пышном весеннем полноцветье, свежеприбранных клумб, чернеющих привезённым чернозёмом и обложенных свежевыбеленным кирпичом.

Лишь только старшеклассники, выпускники школы, небольшими группками и парочками, не спеша, как-то боясь сбиться на ребячий бег, вприпрыжку двинулись к школе.

Последний шестой урок в десятом «А» проводил директор школы. Это был грузный, стареющий мужчина лет пятидесяти пяти, с глубокими морщинами на лице, обвислой кожей щёк, чернеющими мешками под глазами. Тугой подбородок он подпирал тыльной стороной ладони, и даже не смотрел на доску, сидя вполоборота к классу, спиной к окну, лишь изредка согласно кивая головой отвечающему Ирусу.

Вмешательства учителя и не требовалось, Ирус отвечал грамотно, речь лилась ровно и плавно, он последовательно переходил от графика гиперболы к графику параболы, школьная указка плавно скользила от уравнения к уравнению, при этом давались чёткие, выверенные объяснения добросовестного ученика, как будто бы даже наизусть заученные и рассказываемые здесь в классе на пятый раз вслух.

В классе стояла абсолютная тишина, как бывает не при обычном школьном ответе у доски, с путаницей, оглядыванием назад, поправками учителя, подсказками учеников, а при зрелище, когда выступающий удивляет собой сидящих, и те обязательно ждут от него уже чего-то нового, когда можно просто отдохнуть, ибо тебя учитель не спросит.

Ирус был аккуратным юношей, всегда опрятно одетый, немного молчаливый, вернее, не склонный к шумным разговорам, обсуждениям, хохоту, безудержному веселью подростков, часто возникающему вовсе без причины, а просто оттого, что уже вовсю светит весеннее солнышко, дует тёплый ветерок, от состояния физического здоровья и какой-то прочной устроенности, определённости в жизни.

Ирус был застенчив, в десятом классе выглядел значительно моложавее и тоньше своих одноклассников, уже возмужавших, вытянувшихся, с баском и щёточкой усов над верхней губой, а он только начинал тянуться вверх, плечи были узкие, руки не мужские, а тонкие и неокрепшие, считая, что это заметно и неестественно, он, лишь чем-то увлёкшись, забывал об этом.

Ирус рассказывал и рассказывал, он отменно подготовил этот реферат по алгебре, класс находился в его власти, рассказчик это чувствовал и в конце выступления добавил уже кое-что не по программе, прочитанное им по этой теме как-то мимоходом в журнале «Квант». Затем он сделал паузу, чтобы сказать, что его сообщение закончено, но в это время зазвенел звонок, потом ещё и ещё раз под рукой расшалившегося ученика из дежурившего по школе класса. И сразу же защёлкали замки портфелей, завизжали молнии школьных сумок, послышался стук придвигаемых к столам стульев, возгласы.

Иван Михайлович кивком отпустил класс с урока. Ирус направился к своему месту, получил одобрительный кивок соседки по парте, подхватил за ручку свой портфель, из которого он на этом уроке так ничего и не выкладывал, и поспешил догонять Ивана Тимофеева – статного парня, высокого, длинноволосого, сильного в руках, с которым он сразу сошёлся, когда они вместе оказались в девятом «А» классе после окончания восьмилетней школы в их районе, хотя там они учились в разных классах, имели каждый своих друзей и друг друга практически не знали.

При выходе из школы к ним присоединился Яков Верейчук. Яков жил в селе, в девяти километрах от их районного городка, ездил автобусом. Автобусная станция была Ирусу и Ване по пути, до неё было километра полтора, и друзья из школы всегда ходили вместе, имея возможность неспешно поговорить о школе, о делах, подурачиться после учебного дня, потолкаться.

Обычно, отойдя метров пятьсот от школы, там, где заканчивалось здание строительного техникума, и начинался базар, они клали портфели. Ирус и Яков окружали Ивана, тот становился между ними, и они по очереди затевали шумную потасовку. В ход шли кулаки, нередко Яков, отвесив Ване увесистого тумака по спине, подхватив портфель, пускался наутёк к автобусной остановке, да так, что догнать его уже не было никакой возможности, при этом он издавал что-то сродни крику дикого человека, бегущего за своей добычей, а затем уже на безопасном расстоянии останавливался, грозя:

– Смотри у меня, Ваня, – улыбался во весь рот, оборачивался и бежал к автобусу, подъезжающему к остановке.

Ирусу же, оставшемуся один на один, частенько доставалось, но друзья тут же мирились, хлопали друг друга по плечам, брали портфели и шествовали по своему тихому городку. Городок стоял на берегу реки, был зелен и свеж, особенно это чувствовалось сейчас – весной, когда молодая травка была особенно зелёной и тонкой, яблони, вишни, сливы стояли в пышном, белом цветочном наряде, а воздух был пьяняще ароматен от этого полноцветья, с реки дул свежий, но уже приятно тёплый ветерок, и вся земля как-то особенно жадно дышала всеми порами, и вся природа наиболее полно показывала свою прелесть и силу молодости. Сегодня было и впрямь как-то по особенному хорошо…

– Ты не раздумал насчёт института? – спросил Ваня.

– Нет, – ответил Ирус, раскручивая правой рукой почти до окружности свой портфель.

– Только туда, а ты – в художественное? Да, Ваня?

– Да, буду поступать в художественное училище, может, примут, а рисовать я люблю, да и отец хочет видеть меня только там, вот приду сейчас и буду заканчивать эскиз, помнишь, река и лес на противоположном песчаном берегу и стадо коров пьёт воду из реки?

– Ну, бывай, – сказал Ирус, пожал Ване руку, посмотрел, как тот пошёл по улице к своему маленькому тёсовому домику с деревянным петушком на крыше, повернул вниз по улице, вымощенной камнем, затем вправо, мимо толстенных тополей в проулок, где он жил.

Открыл калитку, навстречу радостно бросился, позвякивая тонкой цепочкой, пёс, привстал на задние лапы, безропотно дал хозяину потрепать уши, пегую холку, пасть и лишь чуть взвизгнул, когда тот прищемил пальцами его чёрный нос.

По скрипучему крылечку Ирус поднялся в дом, быстро прошёл через веранду и короткий коридор в свою комнату, открыл окошко. Обстановка комнаты состояла лишь из самого необходимого: старенького раскладывающегося дивана у стены, большого письменного стола под орех, низенькой этажерки для книг и тетрадей, в углу комнаты стоял платяной шкаф. Ирус любил, придя домой прямо в одежде, задрав ноги на спинку дивана и подняв локти, обхватив руками затылок, отдохнуть, расслабить всё тело, не думать ни о чём, вернее, думать обо всём постороннем, незначительном, мысленно переводя взор с одного предмета на другой, и так безмятежно полежать минут пятнадцать. Но сегодня мысли, поблуждав немного, прочно остановились на Тане, девочке, живущей поблизости, через один дом от него, ближе к реке. Таня поселилась здесь недавно, зимой в школу пошла с третьей четверти. Нынешний её дом с полгода стоял пустой, хозяин этого добротного особняка уехал к сыну на юг, и родители Тани сняли его. Её отец был военным, работал на ответственном посту, сейчас получил назначение куда-то на Север и поэтому отправил дочь со своей матерью в этот тихий городок, в котором он думал поселиться после окончания беспокойной службы с бесконечными переездами, сменой мест, рёвом моторов на испытательных полигонах.

Ирус впервые заметил Таню на школьной сцене, когда её восьмой «Б» класс принимал участие в праздничном концерте. На сцену вышли шесть девочек, они были в голубых юбочках, белых кофточках, синих галстуках, им аккомпанировал баянист. Среди поющих стояла новенькая девочка, стройная, со светлой чёлкой, выбивающейся из-под пилотки, с синими спокойными глазами, румянцем на щеках, в ушах у неё блестели маленькие серёжки, а на ногах были праздничные тёмные туфли на высоком каблуке. Она хорошо пела, во весь голос, ни капельки не смущаясь полного зала, незнакомых для неё лиц, столько простоты и естественности было во всём её облике, даже со сцены после выступления она сошла в зал как-то не так, как все: осторожно, внимательно смотря себе под ноги, и села впереди.

Ирус сразу обратил внимание на Таню, да, наверное, не только он. Опустив руку на подлокотник и подперев ладонью подбородок, он внимательно наблюдал за ней всё выступление, да, она вызывала в нём какой-то интерес, в ней было что-то отличное от всех, новое и дотоле незнакомое, а может быть, даже близкое и родное, и симпатия родилась сразу.

Выпускные экзамены десятый «А» класс сдавал с подъёмом, готовились упорно, серьёзно, никто не хотел быть отстающим. Учителя приятно удивлялись: троечники отвечали вполне сносно, подготовленно, а хорошими учениками и вовсе оставалось лишь любоваться – слышались грамотные, логичные и лаконичные ответы на вопросы школьной программы, как будто бы это были не их ученики, позволявшие себе в течение учебного года и леность, и шалости, и неподготовленность к занятиям, а собранные красивые молодые люди, здесь и сейчас в школьных классах отстаивающие своё право решать самые сложные проблемы в ждущей их взрослой жизни.

Ирус к экзаменам готовился много, но в основном лишь повторяя чуть подзабытый, но прочно усвоенный школьный материал.

Иван Тимофеев получал по всем предметам четвёрки, чему был рад, он и за день до следующего экзамена не выпускал из рук карандаш, кисть, уголь, рисуя свои бесконечные пейзажи, хаты, что стояли на его улице, лица людей, и даже за два дня нарисовал маслом на чёрном холсте портрет своей соседки по парте – гордой отличницы, педантки, зубрившей учебник целыми днями строго по плану, с которой вечно не уживался, так как она, выполняя какое-то задание, закрывала рукой свою тетрадь, за это Ваня дёргал её за косицы, шутливо поколачивал кулаком по сухой спине, подшучивая, нередко доводя девочку до слёз. Однако на следующий день, приходя в школу, он, как ни в чём не бывало, усаживался за парту, накрывал её руку своей ладонью и говорил:

– Лена, будем друзьями, – при этом улыбался, и девочка тоже слегка улыбалась и всё ему прощала.

Яков лучше успевал по гуманитарным наукам, бойко отвечал по литературе, рассказывая быстро и живо представляя в лицах героев прочитанных произведений, при этом сопя, разводя руками, фыркая, ухмыляясь какой-нибудь шутке персонажа, увлекаясь, отвечал до тех пор, пока его не останавливали. А вот по физике, математике он шпаргалил, сидя за столом напряжённо, как будто литый из металла, разворачивался, сидя вполоборота, косил глазами влево, где на коленях раскладывал заранее приготовленный «вспомогательный» материал. Несмотря на все свои потуги, больше тройки по этим предметам он не мог получить, что, в общем-то, соответствовало его мнению о себе в области точных наук, и поэтому после сдачи последнего экзамена – физики – Яков облегчённо вздохнул, сладко потянулся во всю силу, даже зажмурился от удовольствия, а затем, пройдя школьный двор, уже в саду, идя между Ирусом и Ваней, стал вытаскивать из карманов шпаргалки с формулами и законами, вырезанные им из учебника, собрал всё вместе в правую руку и запустил этот веер вверх со словами:

– Летите, милые, летите!

Друзья шли по школьному саду, который сильно изменился за прошедший месяц: листья стали гораздо крупнее, утратили светло-зелёную окраску, цветков на деревьях уже и вовсе не было видно, на их месте образовалась завязь плодов, на черешне уже были видны зелёные черешенки и лишь на земле, вскопанной месяц тому назад, лежали, прильнув к комьям и грудкам земли, засохшие цветки-пустоцветы, так и не давшие завязей. День был тихий и солнечный, завтра выпускникам предстоял школьный бал, последний, на сей раз прощальный праздник в школе. Друзья шли гораздо медленнее обычного, словно предчувствуя, что им через день-другой придётся расстаться друг с другом.

Они шли к реке по узкой, вымощенной булыжником улочке, то поднимающейся вверх, то опускающейся вниз, мимо городской аптеки, магазина, в котором продавали велосипеды и мотоциклы, где всегда было полно народа, оценивающего, трогающего всё руками, что-то проверяющего. Тут же у крыльца на зелёной траве валялись остатки деревянных ящиков, которые служили упаковкой для мотоциклов, отдельные дощечки с торчащими из них гвоздями, обрывки плотной жёлтой бумаги, на которой мотолюбители раскладывали свои гайки, детали, что-то промывали и смазывали, сидя на корточках возле новеньких, сверкающих краской мотоциклов.