Читаем Боль онлайн бесплатно
Подле маленькой автобусной станции ждал, тяжело отдуваясь, автобус; его огромное серебристо-синее тело поблескивало в лунном свете. Охотников ехать набралось немного, прохожих и вовсе не было — время позднее. Час назад окончилось кино, единственный городской кинотеатр закрылся, и завсегдатаи, поев мороженого, разошлись по домам; вот и в аптеке потушили свет, заперли двери, и на длинной полночной улице все смолкло. В городе горели лишь фонари, окна ночного кафе напротив станции да последняя настольная лампа в автобусной кассе: кассирша сидела уже в пальто и шляпке — отправит нью-йоркский автобус и уйдет домой, спать.
Судорожно сжимая руку мужа, Клара Спенсер стояла на тротуаре подле открытой двери автобуса.
— Худо мне, — пожаловалась она.
— Как ты там одна? — спросил он. — Может, с тобой поехать?
— Нет-нет, не нужно. — Щека у нее опухла, говорить трудно; она прижимала к щеке носовой платок и крепко держала мужа за руку. — А вот ты как один? Я вернусь самое позднее завтра вечером. А ерш задержусь — позвоню.
— Все уладится, — бодро уверил он. — Завтра вылечишься. Скажи доктору: если понадобится, я сразу приеду.
— Очень худо. Голова кружится, и подташнивает.
— Это наркотическое. Кодеин, виски, и к тому же на голодный желудок.
Она через силу улыбнулась:
— Так руки дрожат, даже не причесалась. Хорошо, что темно.
— В автобусе постарайся уснуть. Снотворное взяла?
— Да, — сказала она. Они ждали водителя; его видно было в окно кафе, он сидел у стойки, неторопливо пил кофе. — До чего ж мне худо!
— Вот что, Клара, — начал он внушительно, как будто серьезный тон верней убедит и утешит, — очень хорошо, что ты едешь в Нью-Йорк и зубом займется Циммерман. Вдруг что-то серьезное, а ты бы пошла к нашему коновалу — никогда бы себе не простил.
— Ничего серьезного у меня нет, — испуганно откликнулась Клара. — Просто зуб разболелся.
— Не так все просто. Бывает, что зуб, например, загноился… Твой-то наверняка выдерут.
— Не надо, не говори так! — ее передернуло.
— Уж очень ты скверно выглядишь, — продолжал он так же рассудительно. — Лицо опухло… Ну, ты не тревожься.
— Не буду. Но так болит, что повсюду отдает. Словно вся я — этот проклятый зуб.
Водитель поднялся со стула, пошел расплачиваться. Клара шагнула к автобусу, но муж остановил:
— Не спеши, время есть.
— В общем, худо, — заключила Клара.
— Послушай, ты мучаешься с этим зубом уже много лет; на моей памяти он тебя беспокоил раз шесть-семь. Давно пора им заняться. У тебя и в медовый месяц болел зуб, — сказал он укоризненно.
— Да? Знаешь, а я и не собралась толком, — она усмехнулась. — Чулки старые, да в выходную сумку запихнула, что под руку подвернулось.
— Деньги взяла? — спросил он.
— Долларов двадцать пять. На один день хватит.
— Не хватит — дай телеграмму, — сказал он. Водитель появился в дверях кафе. — Не тревожься.
— Слушай, — вдруг сказала Клара. — Ты ведь один остаешься. Утром придет миссис Ланг, приготовит завтрак, а если уж совсем успевать не будете, Джонни пусть в школу не идет.
— Ладно.
— Миссис Ланг, — она загнула палец, — миссис Ланг я позвонила, заказ бакалейщику оставила в кухне на столе, на обед вам холодный язык; если я не приеду, ужином покормит миссис Ланг. К четырем придут из химчистки — без меня, — отдай свой коричневый костюм, и это ерунда, но обязательно посмотри, чтобы в карманах ничего не осталось.
— Если не хватит денег, дай телеграмму. Или позвони. Я завтра дома останусь, так что звони домой.
— Миссис Ланг и за малышом присмотрит.
— Или дай телеграмму.
Водитель перешел улицу, остановился у двери автобуса.
— Едете? — спросил он.
— До свидания, — сказала Клара мужу.
— Завтра вылечишься. Зуб — это пустяки.
— Не так уж он и болит, — сказала она. — Не тревожься. — Она поднялась в автобус, но тут же остановилась; водитель замер у нее за спиной. — Да, еще молочнику записку оставь, пусть яиц принесет.
— Хорошо. До свидания.
— До свидания.
Клара прошла в глубь автобуса, и водитель скользнул за ее спиной в кресло. Автобус был почти пуст, но она села в самом конце; рядом, за окном, — муж.
— До свидания, — повторила она через стекло. — Береги себя.
— До свидания, — он энергично замахал рукой.
Автобус вздрогнул, заурчал и тронулся. Клара обернулась, еще раз махнула и откинулась в мягком глубоком кресле. Боже, подумала она, неужели и вправду еду! Проносилась мимо знакомая улица, сейчас чужая и темная; как необычно — увидеть ее из окна автобуса и уехать из города! Да что с ней, сколько раз уезжала… Вот что делают кодеин, виски, снотворное, боль. Она торопливо проверила, есть ли в сумочке кодеин; дома таблетки лежали в столовой на полочке, рядом с аспирином и стаканом воды, но в какой-то миг безумной гонки были, наверное, подхвачены ею — вот они, в сумочке, рядом с деньгами, косметичкой, расческой, помадой. Она различила на ощупь, что помаду взяла старую, почти использованную, а не новую, потемнее, за два пятьдесят. По чулку ползла вниз петля, заканчивалась дырой на пальце; не замеченная дома, в старых, привычных туфлях, дыра внезапно и раздражающе обнаружилась теперь, внутри новой, прежде не ношенной пары. Что ж, завтра в Нью-Йорке она купит новые чулки, но прежде вылечит зуб, успокоится. Она осторожно коснулась зуба языком и получила в ответ мгновенный удар боли.
Автобус остановился на красный свет, и водитель встал с места, подошел к ней:
— Билет ваш забыл взять.
— Это я в последний момент замешкалась, — сказала она. Отыскала в кармане билет, подала. — Когда прибываем в Нью-Йорк?
— В пять пятнадцать, — ответил он. — Так что позавтракаете не спеша. Билет в один конец?
— Да, обратно поездом, — неизвестно отчего поделилась она; а может быть, оттого, что глубокой ночью люди, вместе запертые в тюрьме — например, в автобусе, — невольно становятся теплее и разговорчивей.
— А я и обратно автобусом, — сказал он, и оба засмеялись, только ей было больно из-за распухшей щеки. Потом он отправился на свое далекое место в голове автобуса, а она покойно устроилась в кресле. Начинало действовать снотворное; пульс боли отодвинулся, смешался с шумом мотора, но ни разу не сбился с ритма, как и сердце, — а оно стучало в ночи все громче. Она откинула голову, поджала ноги, аккуратно прикрыв их юбкой, и уснула, не попрощалась с городом.
Раз она открыла глаза — автобус почти бесшумно стремился сквозь тьму. В зубе пульсировала боль, и Клара, утомленно смирясь, прислонилась щекой к прохладной спинке кресла. В автобусе горела лишь тонкая цепочка лампочек под потолком. Далеко впереди она различила других пассажиров; и совсем уже далеко, как в телескопе, крошечную фигурку водителя, сидевшего за рулем прямо и, кажется, бодро. И она вновь погрузилась в призрачный сон.
Потом автобус стал, и она проснулась — так резко оборвалось бесшумное стремление сквозь тьму; даже боль вернулась не сразу. Люди пробирались вдоль прохода, а водитель, обернувшись, объявил:
— Стоянка пятнадцать минут.
Бодрствовало в ней только зрение, и она поднялась и пошла, не замечая шагов. Они стояли возле ночного ресторана, одиноко освещавшего пустынную дорогу. Внутри было тепло, шумно, людно. Она увидела место в конце стойки и села; и опять незаметно уснула; кто-то подсел, тронул за руку. Она подняла мутный взгляд, а он спросил:
— Путешествуем в дальние страны?
— Да, — сказала она.
Он в синем костюме и, кажется, высок; перед глазами у нее туман, точнее не разглядишь.
— Хотите кофе? — спросил он.
Она кивнула, и он указал на чашку, дымящуюся рядом на стойке.
— Пейте скорее.
Она тихонько отпила; чашку не поднимала, а сама наклонилась и отпила. Незнакомец что-то рассказывал:
— Еще дальше, за Самарканд, — там волна бьет о берег, как колокол.
— Отправляемся, — объявил водитель, и она принялась торопливо глотать — наберется сил и вернется в автобус.
Снова села в кресло, и незнакомец сел рядом. Ресторанные огни за окном совсем темного автобуса горели невыносимо, и она прикрыла глаза. Но не заснула — осталась один на один с болью.
— Там флейты играют всю ночь, — говорил незнакомец, — а звезды — как тысячи лун, а луна — как озеро.
Они снова тронулись и потерялись в прежней тьме, скованные между собой лишь тонкой, под потолком, цепочкой лампочек; одной этой цепочкой все и держалось — хвост автобуса, где сидела она, и голова, где сидел водитель, и далекие пассажиры. Были они прикованы друг к другу, а незнакомец, сидевший подле, рассказывал:
— Там целый день ничего не делаешь, лежишь под деревьями.
Она сидела в автобусе, ехала, и обратилась в ничто; мимо неслись деревья и редкие спящие домики, а сама она была вроде и в автобусе, и неизвестно где — призрачно связанная с водителем цепочкой лампочек, безвольно влеклась.
— Меня зовут Джим, — представился незнакомец.
Она крепко спала и, не просыпаясь, неловко повернулась, легла лбом на стекло, а подле проносилась тьма.
Потом снова резкий обрыв, остановка, и она испугалась:
— Что это?
— Ничего страшного, — тотчас отозвался незнакомец, Джим. — Пойдемте.
Она вышла за ним из автобуса к прежнему, кажется, ресторану и села было на прежнее место в конце стойки, но он взял за руку, подвел к столу.
— Сходите умойтесь, — сказал он. — А после возвращайтесь сюда.
Она вошла в туалет, и девушка, пудрившая нос перед зеркалом, сказала, не оборачиваясь:
— Платный, пять центов. Замок после себя зажмите, чтоб следующий не платил.
В замок был вставлен кусочек спичечного коробка, и дверь не закрывалась. Коробок она вставила на место и вернулась к столику, где сидел Джим.
— Что вам от меня надо? — спросила она, и он указал опять на чашку кофе и бутерброд:
— Подкрепитесь.
Она ела бутерброд, а голос мягко журчал:
— Плыли мы мимо острова, и окликнул нас голос…
В автобусе Джим предложил:
— Положите голову мне на плечо и спите.
— Мне и так удобно, — сказала она.
— Нет, — возразил он, — так вы бьетесь лбом о стекло.
Она снова уснула, и снова автобус остановился, она проснулась в страхе, а Джим опять повел ее в ресторан, опять заказал кофе. Там у нее заныл зуб, и она, прижав руку к щеке, искала в карманах и в сумочке пузырек с кодеином. Нашла, приняла две таблетки. Джим наблюдал.
Допивая кофе, она услышала рокот мотора и тут же вскочила, бросилась стремглав к автобусу, своему темному прибежищу. Джим держал за руку. Когда автобус отправился, она вспомнила, что пузырек с кодеином остался на столике в ресторане и от боли теперь защиты нет. Она обернулась, посмотрела в окно на огни ресторана, а потом положила голову Джиму на плечо и, засыпая, услышала:
— Там песок под ногой бел как снег, но горяч, горяч даже ночью.
Потом они остановились в последний раз, Джим вывел ее из автобуса, и они постояли минуту вместе, уже в Нью — Йорке. Мимо, через вокзал, прошла пара — женщина, за ней мужчина с чемоданами, и женщина говорила:
— Вовремя приехали, ровно четверть шестого.
— Мне к зубному врачу, — сказала она Джиму.
— Знаю, — сказал он. — Я подожду.
И он ушел, хотя она не видела как. Должен был мелькнуть синий костюм в дверях — но нет, никого.
Спасибо бы ему сказать, тупо подумала она и медленно пошла в вокзальный ресторан, снова спросила кофе. Во взгляде бармена, за длинную ночь насмотревшегося на пассажиров, отразились остатки сочувствия:
— Не выспались? — спросил он.
— Не выспалась.
Позже обнаружилось, что к автобусному вокзалу примыкает железнодорожный, Пенсильванский, и она добрела — таки до зала ожидания, отыскала местечко на скамье и там опять уснула.
Потом ее грубо потрясли за плечо:
— Скоро семь, мадам. На поезд не опоздаете?
Она выпрямилась. Сумочка на коленях, ноги аккуратно скрещены, в лицо светят настенные часы.
— Спасибо, — сказала она и наугад пошла мимо скамеек, встала на эскалатор. Позади сразу кто-то встал, тронул за руку; она обернулась — Джим.
— Там трава зелена и мягка, — улыбнулся он, — и прохладна вода в реке.
Она устало смотрела. Эскалатор кончился, она соступила и пошла по улице, которую увидела перед собой. Джим шел подле и не умолкал:
— Такого синего неба нигде нет, а песен…
Она прибавила шагу, обогнала его и подумала, что на нее смотрят. Остановилась на углу, ожидая зеленый свет, а Джим быстро приблизился.
— Смотри, — сказал он, поравнявшись, и протянул руку, полную жемчужин, и, не останавливаясь, прошел мимо.
На другой стороне улицы она увидела только что открывшийся ресторан. Вошла, села за столик, и рядом выросла хмурая официантка, проворчала:
— Вы заснули.
— Извините, пожалуйста, — сказала она. Было утро. — Яйцо в мешочек и кофе.
Из ресторана она вышла без четверти восемь. Можно сразу поехать автобусом в центр, напротив клиники выпить еще кофе и прийти к открытию, первой.
В автобусах уже было много народу; она села в первый попавшийся, и свободного места там не нашлось. Ехать ей до Двадцать третьей улицы, а место освободилось, когда проезжали Двадцать шестую; проснулась она уже очень далеко и чуть не полчаса искала автобус и возвращалась обратно.
На углу Двадцать третьей улицы она стояла, пережидая красный свет, и вокруг собралось много людей; вместе они пересекли улицу и разошлись каждый в свою сторону, но к ней кто-то пристроился. С минуту она шла, не поднимая глаз, мрачно уставившись под ноги, и зуб у нее горел; потом посмотрела вокруг, но синего костюма не заметила.
В клинику, где принимал ее врач, она пришла по — прежнему ранним утром. Двери проворно распахнул свежевыбритый, тщательно причесанный швейцар; к пяти часам он сникнет, прическа слегка растреплется. Она прошла внутрь — свершилось, она добралась до места, вот цель и конец пути.
В приемной сидела за столом сестра во всем белом, чистом; она сразу отметила опухшую щеку, усталые плечи:
— Бедная, видно, помучились.
— У меня болит зуб.
Сестра улыбнулась, как бы не исключая возможности, что в один прекрасный день ей скажут: «У меня болит нога». Поднялась и засияла белизной — медицински стерильное солнышко:
— Проходите сразу к доктору. Ждать не придется.
На подголовнике кресла, на круглом белом столике, на бормашине, склонившей гладкую хромированную головку, тоже лежало солнце. Доктор улыбнулся великодушно, как сестра: не зубы ли средоточие всех человеческих недугов — и каждый излечим, стоит только прийти вовремя.
— Карточку я сейчас принесу, — быстро сказала сестра. — Решили больную сразу к вам.
