Читаем Боярин онлайн бесплатно

Солнце и без того катившееся по небу мутным желтым пятном, окончательно исчезает в плотных клубах облаков. И они останавливаются. Замирают потому, что стих ветер. Словно все вокруг застыло в ожидании того, что происходит.

Только умереть. Только умереть. Только… Снег. Пятна, цепочки и зигзаги крови. Снег, истоптанный копытами низкорослых монгольских лошадей. Следы людей и коней, заполненные бурой кашей из подтаявшего снега и крови. Свист стрел, удары топоров, прорубающих доспехи и вонзающихся в плоть.

Пляска смерти. Славная битва. Победитель известен заранее, но от этого сеча не становится менее жестокой.

– Павел!

Меч Евпатия рассекает монгола Хостоврула от верхушки остроконечного шлема до седла. Он не падает с коня. Просто заваливается назад. Удерживаемые стременами ноги не позволяют мертвому Хостоврулу расстаться с четвероногим другом. Конь уносит поверженного батыра в гущу битвы.

– Паве-е-ел, на помо-о-ощь!!!

Стоны раненых, переходящие в хрипы. Коловрат в красных от крови доспехах. Он появляется то тут, то там. Невозможно уследить за передвижениями воеводы. Он здесь. Он там. Он везде!

Падают и падают в снег сраженные им монголы. Валятся, словно срезанные серпом спелые колосья. Умирая, что-то бормочут. Отрывисто. Гортанно. Хрипло. Словно кого-то ругают.

Мелькают фигуры в знакомых доспехах. Лиц рязанцев не разобрать. Ясно одно – их мало. А становится все меньше.

Идти трудно. Не потому, что приходится прорубаться через монгольских воинов, число которых не убывает, а увеличивается. Не потому, что под ногами тела друзей, истыканные стрелами, изрубленные кривыми саблями басурман. Нет. Ноги наливаются тяжестью и намокшие от воды и крови сапоги кажутся тяжелее железных оков потому, что… Час пробил! Он молод, он силен, но его время пришло.

Чего вы хотите? Только умереть. Умереть…

Снежинки падают на обезображенные, искаженные предсмертными гримасами лица. Касаются кожи, но не тают. Только умереть.

– Уррагх! Кху-кху!

Копье протыкает монгола насквозь. Черные, узкие глаза. Сначала блестят, горят ненавистью. Потом пламя это затухает. Ненависть сменяется ужасом. А вскоре – совсем ничего. Зрачки перестают двигаться. Замерзают. Губы, под тонкими черными усиками-щеточкой еще шевелятся. На смуглом лбу – капли пота. Жидкие черные волосы липнут к ним.

Убитый им воин что-то пытается сказать. Напрасно. Он, Павел, все равно ничего не поймет. Да и неважно все это. В мутной, снежно-кровавой круговерти есть только один, понятный всем язык – звон булата. Лязг мечей. Хруст костей.

Только умереть. Вокруг этих двух таких простых и таких емких слов сосредоточилось все: что было, что будет, чем кончится и что успокоит. В них огонь – пожарищ. Набатный гул. Медный глас вечевого колокола. Пылающие церкви. Черные пепелища на месте крестьянских хат и боярских хором. Обугленные бревна и лица рязанцев. Тоже черные, будто обугленные.

Покойников не подымешь. Жива еще Русь. Жив корень рязанский. Чего вы хотите? Только умереть! Еще ли лих на нас супостат-злодей. Супостат-злодей, татарин лихой…

Павел вдруг понимает, что оставил копье в теле монгольского воина и сейчас безоружен. Наклоняется, поднимает чей-то топор. Рукоять скользкая от крови. Он вытирает ее подолом рубахи. Где доспехи? Когда он успел их снять? Память уже не дает ответа на эти вопросы. Слишком много произошло за короткое время.

– Уррагх!

Монгола, издавшего свой боевой клич, Павел убивает, рассекая живот топором. Дымящиеся внутренности вываливаются на снег. Потом падает и сам воин.

– Пороки! Они подтаскивают пороки! Берегись!

Поздно. Павел видит камень. Он летит прямо на него. Уворачиваться бесполезно. Камень стремительно увеличивается в размерах. Скала. Настоящая серая скала несется навстречу Павлу. Или он, подхваченный ураганом побоища, несется навстречу ей?

Чего вы хотите? Только умереть!

Не удар. Толчок. Измученное тело так воспринимает встречу с камнем, выпущенным из порока. Земля и небо несколько раз меняются местами. День сменяется ночью. Темной, безлунной непроглядной. Он умер. И тот, кто сейчас идет по его душу, плывя по мраку – не человек.

Павел слышит его тяжелое дыхание и начинает различать фигуру, которая темнее, чем окружающая ее ночь. Кряжистое, приземистое существо с кривыми ногами и руками, такими длинными, что они достают до колен. Чудище приближается. Уже видны его глаза – две узкие щелки, в которых полыхает адский огонь.

Свет. Опять свет. Сознание возвращается к Павлу вместе с болью. Она начинается в плече и расплывется по всему телу.

Почему все вокруг красное? Чего вы хотите?

С трудом превозмогая боль в плече, Павел поднимает руку и проводит ладонью по глазам, смахивая красную пелену. Только умереть! Зрение возвращается, но всего на несколько мгновений.

Их достаточно, чтобы увидеть Евпатия. Тот падает на колени. Встает, опираясь руками на землю, только для того, чтобы быть сбитым с ног новой каменной глыбой. Все. Больше воевода не двигается. Всему на свете есть предел. Даже ненависти, которая помогала Коловрату Неистовому так долго насмехаться над смертью.

Кровь из раны на лбу вновь заливает глаза. Павел уже не пытается ее стереть.

Боевой топор в его руках продолжает описывать плавные дуги, разя врагов.

Только умереть! Смысл этих слов, произнесенных воеводой в ответ посланникам Батыя, предстает перед Павлом во всей своей простоте. Он должен нагнать своего воеводу, отправившегося по дороге в вечность. Он должен уйти вместе с Евпатием в мир былин и легенд, но… Еще немного. Пока руки его могут держать топор, он заберет с собой на тот свет столько врагов, сколько разрешит Господь.

– Жива еще Русь!

Это кричит он. Кричит так, что заглушает шум битвы. Слова эти такие горячие, что обжигают гортань. Лезвие топора вонзается в морду чьей-то лошади. Она встает на дыбы, падает, подминая всадника-татарина. Тот пытается выбраться из-под туши коня, но Павел пригвождает врага к земле рукоятью топора, протыкая его насквозь. Еще одного монгола он просто поднимает на вытянутых руках, раскручивает и швыряет в снег. Третьему сжимает горло руками и ждет, пока глаза не вылезут на лоб, а язык не вывалится изо рта.

Камни продолжают проноситься в воздухе, но ни один из них не задевает Павла.

Это все потому, что он уже одной ногой там. Ничто и никто из мира людей уже не может повредить ему.

Павел разжимает пальцы и задушенный монгол кулем валится ему под ноги.

Витязь осматривается в поисках других врагов и видит существо, охотившееся за ним во мраке. Те же короткие, кривые ноги и ручищи до колен. Вот только это – просто монгольский воин. Судя по богатому наряду, рубиновым пуговицам на кафтане и ожерелью из овальных золотых пластин на груди – не меньше, чем темник. Что он делает здесь без доспехов? Почему улыбается?

Павел идет навстречу странному батыру, а тот вдруг кивает ему. Затихающая битва еще продолжается, но эти двое вне ее. Интересуются только друг другом.

Павел смотрит на противника оценивающим взглядом.

Это – опытный боец. Судя по многочисленным белым шрамам на скуластом лице – бывал во многих сражениях. Продолжает улыбаться. Чувствует себя уверенно.

Что ж подойди поближе и узнаешь, как умирают русские воины. Павел вскидывает топор, а ладонь монгола смыкается на украшенной драгоценными камнями рукояти сабли.

– Я за тобой, урусут. Наконец-то. Как долго я тебя искал!

Губы батыра не шевелятся, но голос, тихий и вкрадчивый, как шелест сухих листьев, звучит в голове Павла. И главное – нет акцента. Монгол не коверкает русские слова.

– Кто ты?!

Топор в руке Павла становится таким тяжелым, что он не может справиться с его весом и вынужден опустить оружие.

– У меня много имен. Но какая тебе разница, коназ Павел? Умри!

Выплывшее из-за туч солнце, играет лучами на лезвии кривого клинка. Павел не может сдвинуться с места, завороженный взглядом таинственного врага. Глаза татарина, поначалу черные, наливаются кровью и делаются такими же, как рубиновые пуговицы на кафтане. И вот нет уже ничего кроме этих глаз. Узких щелок, плывущих к Павлу по морю мрака.

Это – не воин. Это – сама смерть, напялившая личину татарина, но бессильная скрыть свою сущность.

Пора, Павел, пора! Чего вы хотите? Только умереть!

– Это мы еще поглядим, кто умрет, Эрлик!

Боярин не верит своим ушам. Он сказал это! Откуда узнал, как зовут батыра?

Силы вдруг возвращаются. Павел успевает отбить удар кривой монгольской сабли, подставив лезвие топора. И тут же атакует сам. Топор должен рассечь батыру живот, но тот отступает. Сабля мелькает у самого лица Павла. Поединок, равных по силам противников, продолжается.

Они уже не замечают никого кроме самих себя. Павел понимает – они давние враги. Настолько давние, что…

Удачный взмах топора. Лунообразное лезвие вот-вот раскроит монголу череп. Однако и сабля спешить напиться крови рязанского вельможи – через мгновение она вонзится ему в шею. И тут поединок обрывается.

Павел проваливается в темный колодец. Ударяется спиной о его дно и все заканчивается. Нет ни боли, ни страшных глаз. Нет вообще ничего. Он умер.

Ровное гудение работающих компьютеров. Чередование почти одинаковых изображений на мониторах. Оптимальная, поддерживаемая несколькими кондиционерами, температура. Мягкий, приглушенный свет, отражавшийся от блестящих боков вертикальных, выстроившихся в ряд, емкостей.

Все это усыпляло. Человек в белом халате, сидевший за одним из столов, захлопнул папку, документы в которой изучал, наверное, уже в трехсотый раз. Зевнул.

Потянулся к полупустой чашке и глотнул успевший остыть напиток.

Да. Они сделали все, что могли. Теперь дело только за временем. Оно помогает, оно излечивает. На него теперь только и уповать.

По сути, команду можно расформировать. Маньяк-убийца пойман, его поведенческая структура досконально изучена. Все данные занесены на жесткие диски компьютеров и продублированы на бумажных носителях, проштампованных красной печатью «Совершенно секретно». Остальным, скорее всего, займутся новые поколения ученых, которые, возможно, научатся забираться в самые потаенные уголки сознания, проникать на глубинные подкорки мозга и выворачивать их наизнанку по своему усмотрению. Излечивать психозы и фобии. Возвращать сумасшедших в их исходное состояние, в ту точку, где они еще были нормальными.

А их команда и он в частности свою задачу выполнили. На сегодня сделать большего нельзя. Теперь остается…

– Подняться наверх и добыть чашку горячего кофе, – произнес мужчина вслух.

Он встал со стула, чтобы двинуться к двери лаборатории, над которой светилась зеленым надпись «Еxit», но успел сделать всего один шаг.

Вздрогнул пол, волна дрожи пробежала по стенам, а из трещины, расколовшей потолок, посыпалась белая пыль. Новый толчок швырнул мужчину на колени. Все, что могло светиться, одновременно погасло. Несколько секунд, потребовавшихся на запуск системы от резервных источников питания, ученый провел в кромешной темноте.

Когда вновь включились компьютеры, сверху донеслись встревоженные голоса и топот ног. Потом наступила тишина.

Человек в белом халате встал и быстро добрался до ближайшего стола, чтобы на него опереться. Чашка с остатками кофе перевернулась от толчка. На листе бумаги расплылось коричневое пятно.

– Черт. Что происходит? Мать твою, землетрясение?!

Толчки не повторялись. Ученый благополучно добрался до двери, однако открыть ее удалось не сразу. Дверь заклинило и поддалась она лишь после нескольких ударов плечом. Коробка «Еxit» выскочила из креплений и повисла на стене, качаясь из стороны в сторону, как маятник.

Мужчина вышел в коридор.

– Эй, есть кто-нибудь?!

Ответом стал новый толчок. Ученому удалось устоять на ногах лишь потому, что он готовился к чему-то подобному. Но этот толчок был куда сильнее предыдущих. Невидимая сила сдвинула с места и приподняла плиту пола. Несколько керамических плиты лопнуло, а их осколки, как куски шрапнели врезались в стены и потолок.

Ученый добирался до лестницы мимо распахнутых настежь дверей пустых кабинетов.

Он заметил, что непроизвольно утирает выступивший на лбу пот.

– Проклятье, – вздохнул он. – Почему так жарко? Будто в печи…

Вот и лифты. Он предполагал, что они мертвы, был почти готов к этому, но все-таки принялся нажимать одну за другой кнопки вызова. Никакой реакции. Значит, на лестницу.

С каждым новым пролетом, приближавшим мужчину к выходу, температура росла. Пот уже не тек, а лился ручьем. Ученый сбросил мокрый халат и распахнул дверь в холл первого этажа.

Тревога, нараставшая последние полчаса, сменилась паникой. Ни единой живой души.

Ветер, врывающийся снаружи, яростно листает страницы журнала, сиротливо лежащего на столе поста охраны. Стеклянных дверей, ведущих наружу, больше нет. То, что от них осталось, разбросано по всему вестибюлю в виде стеклянного крошева. Повсюду перевернутые стулья, брошенные вещи.

К выходу мужчина уже не бежал. Шел, едва передвигая ноги. Спешить было некуда. Время, на которое он, совсем недавно, возлагал столько надежд, остановилось.

Что-то произошло, но это уже не имело значения. Он вышел из здания и остановился на крыльце, глядя на облака черного дыма, поедавшего город. Кое-где в этих облаках еще угадывались очертания зданий. Зыбкие и подрагивающие, легкие и непрочные, рыхлые, как туалетная бумага.

Череда толчков, заставляющих вздрагивать землю… Они следовали один за другим и каждый из толчков сопровождался яркой вспышкой. Потом эти вспышки слились в единый огненный фронт, растянувшийся на весь горизонт. Скрученная из оранжевых языков пламени адская волна неслась навстречу стоящему на крыльце человеку. Он ждал ее прикосновения, уже простившись с жизнью, но растворился в раскаленном до немыслимой температуры воздухе до того, как огненная лавина ударила в здание и, превратив его в груду обломков, понеслась дальше.

Деревянные кресты. Море. Океан крестов. Квадратные шляпки ржавых гвоздей, пробивших руки и ноги мучениц. Какой-то изверг содрал кожу с их лиц, сделав всех одинаковыми. Несколькими взмахами ножа уравнял красавиц и простушек, молодых и пожилых…