Читаем Боги грядущего онлайн бесплатно

Человечек вдали — меньше ногтя. В левой руке у него — кривая палка, правую завел назад, к мешку на спине и тут же изящно поднял ее над головой. Потом опустил, прикрыв ладонью правую щеку, сложил пальцы щепотью и поднес к уху — сотворил заклинание.

Ездовые собаки его заходились лаем — чихвостили волков, шедших с подветренной стороны: серые спины хищников так и мелькали меж сугробов. В небе разливалось сияние: колыхались, выгибаясь, разноцветные сполохи, растекались молочные потоки, загоралась багровая заря.

Человечек опустил правый локоть, потом снова завел руку за спину. Один из волков вдруг подпрыгнул, вскинув передние лапы, и хряпнулся в сугроб. Остальные прыснули в стороны, рассыпались полукругом, заметались суматошно.

— Эк! — крякнул Сполох. — Ловко он его!

Незнакомец прикоснулся кончиками пальцев к правому уху, вытянул вперед левую руку — и еще один волк, задрав лапы, зарылся в снег.

— Аааааааааааа! — вдруг заорал Огонек. Сорвавшись с места, он запрыгнул в сани, ударил остолом собак и принялся суетливо разворачивать упряжку, шаря вокруг обезумевшим взглядом.

Старик Пламяслав потянул правый повод, пятками понукая лошадь, замахал рукой, отводя порчу. Просипел неистово:

— Великий Огонь, спаси и сохрани! Отведи злые чары и всякую нечисть, избавь от наветов и сглаза, будь нам отцом и матерью! Великий Огонь, не оставь заботой…

Головня, перепугавшись, поднял лошадь на дыбы, ухватился за плеть, висевшую на запястье, хлестанул по мохнатому боку.

— Пошла, пошла, родимая! Выноси!

Взметнув белую порошу, лошадь помчалась прочь — подальше от страшного места, где чародей крушил заклятьями волков. Духи снега и мороза ударили Головне в лицо, студеная серая мгла сомкнулась перед глазами, крылатые демоны замелькали вокруг. Загонщик прижался к холодной шерстистой шее кобылы и крепко сжал поводья, напрочь забыв о товарищах и о деле, ради которого оказался посреди тундры. Все его мысли теперь были лишь о спасении.

А сзади, словно глас с небес, доносилось:

— От болезни и порчи, от недобрых людей, от искушения и коварства — спаси и сохрани!

Снежная пыль вдруг извергла из своей утробы Сполоха на белоглазой кобыле. Сын вождя лихо натянул поводья и грянул, полный лихорадочного восторга:

— Чтоб мне провалиться, хо-хо, если мы не встретили колдуна!

И тут же пропал в серой мгле.

Устрашенные, они разбегались как зайцы. Злобный бог разметал их по тундре, расшвырял кого куда, окружив своими коварными приспешниками — духами тьмы и холода. Черные демоны закрыли небо — не осталось ни просвета, ни трещины. Надвинулись сумерки — время злобного Льда.

Головня устал нахлестывать лошадь и остановился, озираясь. Кобыла потянулась было носом к снегу, распаренная, жаждущая влаги, но седок взнуздал ее, похлопал по мокрой шее — не хватало еще застудить животину. Вокруг не было ни единой души: ни колдуна, ни волков, ни родичей. Одна лишь снежная равнина и едва заметные холмы вдалеке.

Слова заговора сами полились из уст:

— От сглаза и порчи, от наветов и обмана… От демонов болезней и страха… спаси и сохрани. Спаси и сохрани…

Он привстал на стременах, посмотрел вдаль, шмыгнув носом. Из головы все не выходили волки, сраженные неведомой силой. Силен колдун!

Подраспахнув меховик, Головня нащупал старый материн оберег — скукоженный черный комочек, весь в царапинах, твердый как камень. Опасливо зыркнув туда-сюда, приложился губами.

Колючий морозный воздух хватал за щеки, ел глаза. Повсюду, куда ни кинь взгляд, — однообразные снежные бугры, словно застывшая рябь на воде.

Головня соскочил с лошади, взял ее под уздцы, крикнул что есть силы:

— Эй, люди! Слышит меня кто?

Тишина.

Вот же досада! Один посреди тундры — хуже не придумаешь. Не место здесь лесовику, в этом проклятом месте, среди вздыхающих камней и носящихся повсюду духов смерти. Да и зверолюди опять же… Наткнешься на них — поминай как звали. Сожрут в один миг.

Головня постоял, всматриваясь в полумрак, сокрушенно покачал головой. Что же делать? Придется возвращаться. Авось колдун уже ушел. Где еще искать своих?

Он вздохнул и повел усталую, кротко моргающую кобылу. А чтобы тишина не давила на уши, принялся рассуждать вслух:

— Может, не колдун это был, а? Может, ошиблись мы? Демоны водят, без них тут не обошлось. Сначала гололедица, потом коров обрюхатели, теперь вот это… Огонек, сволочь, сбил с панталыку. Да и Пламяслав подкачал… Эх, старик! Не тот ты стал. Дурной, взбалмошный, пугливый. Я-то тебя другим помню. Совсем другим.

Вспомнилось Головне, как много зим назад Пламяслав рассказывал им, совсем еще зеленым, об этом колдуне. Было это в становище, старик сидел у очага и, вырезая из лиственничной ветви ложку, разглагольствовал перед собравшейся ребятней. На угольях мерцала синеватая слизь огня, по устланному старыми шкурами полу скользили осторожные тени, а на ворсистых стенах плясали духи. Как же уютно было там, в стариковской шкурнице, когда снаружи крутились черные демоны и выли люто замерзавшие волки!

Старик толковал об устройстве жизни. Он говорил: род подобен упряжке. Загонщики в нем — лошади, а бабы и дети — поклажа. Вождь — это тот, кто направляет общину, подобно вознице. А еще есть следопыт, указующий путь: он обвязывает себя сухой жилой и идет впереди, проверяя прочность наста. Без следопыта род бессилен, он — точно слепец, бредущий по тундре. Следопыт — это Отец…

— Ты был следопытом! — выпалил девичий голос.

Все обернулись на дерзкую. То была Искра, белокурая дочь рыбака Сияна. Подавшись вперед, она жадно смотрела на старика горящим взглядом. На щеках ее пылал румянец, а в распахнутых глазах танцевали крохотные льдинки.

— Я — не Отец, я — простой разведчик, — усмехнулся старик. — Лишь тот достоин зваться Отцом, кто родился в семье Отца. Не загонщик, не кузнец, не гончар, не каменотес, но только сын Отца и дочь Отца. Так повелось с тех пор, когда первые Отцы ходили по тундре, пророчествуя о Боге. Их избрал Огонь, дабы открыть людям глаза на истину. В их жилах течет особая кровь, напитанная чистотой верхнего неба и свежестью пещерных родников. Передавая эту кровь потомкам, они хранят тлеющее пламя веры, оберегая его от покушений мрака и холода…

Он поворошил в костре железной палкой с костяной рукояткой, и Огонь очнулся от дремоты, окатил собравшихся жаром, заплясал на угольях. Залоснились багрянцем лица ребятни, добрый бог засиял в их глазах крохотными льдинками, и необычайное благоговение охватило всех, будто здесь и сейчас они узрели Дарующего жизнь.

Но кто-то — кажется, Сполох — вопросил некстати: «А кто же тогда колдун? Может, он тоже — Отец, только со злой кровью?». И трепет развеялся, сменившись отвращением.

Старик задумчиво поковырялся в ухе и спросил:

— А видел ли кто детей у колдуна? Знает ли кто его жену?

Он помолчал, обводя слушателей взглядом бесцветных ввалившихся глаз. Те молчали. И тогда Пламяслав сказал, подняв заскорузлый палец:

— Лед, давший ему могущество, сделал его одиноким. Хочет ли кто такой участи?

И все сжались, устрашенные жуткой карой. Одиночество — незавидная участь. Даже для колдуна.

Старику была дана долгая жизнь и хорошая память. Волею Огня он застал время, когда люди еще ходили на тюленей. Он знал старые заговоры и непонятные слова, помнил древних Отцов и прежних вождей, он умел делать из веток зверей и птиц. Вечерами он приносил их в жилище, и они оживали: урчал медведь, наевшись свежих ягод, кричали казарки, высматривая место для гнезда, пели суслики, призывая подруг, билась в тенетах селедка. А еще он видел черных пришельцев.

Вдруг чей-то далекий возглас отвлек Головню от воспоминаний. «Эге-ге-ге-гей!», — разносилось над тундрой. Кричавший виднелся на самом окоеме, его фигура четко вырисовывалась в окружении серого неба — угольная черточка на меловой стене. Головня хотел было крикнуть в ответ, но осекся. Вдруг это — колдун? Прихвостень Льда горазд на всякие хитрости. Ему подделать голос — раз плюнуть.

Подождав немного, он в сомнении окинул взором притихшую, затаившуюся тундру, быстро проговорил про себя молитву. Потом собрался с духом и завопил в ответ:

— Эге-ге-геееей!

И тут же в ответ раздалось:

— Сюдааа! Сюдаа!

Человек махал ему рукой.

Обрадованный, Головня запрыгнул на лошадь (та аж присела, бедолага) и ударил ее пятками по бокам.

— Вперед, родимая. Кажись, нашли своих.

Он не ошибся. Вождь, Сполох и Пламяслав расположились в ложбине, заросшей по склонам стлаником и кустами голубики с засохшими, сморщенными ягодками. Пока старшие разводили костер, вычернив проплешину среди сугробов, сын вождя забрался на зеленый от лишайников валун, нависший над склоном, и вертел башкой в бахромчатом колпаке, похожий на суслика, высматривающего опасность.

Головня слез с кобылы, осторожно свел ее, хрустя веточками стланика, вниз по склону.

— А остальные где?

Вождь хмуро глянул на него. Не отвечая, спросил:

— Куда ламанулся-то?

— Все ж струхнули. Не один я.

Вождь смерил его тяжелым взглядом.

— Ладно, бери снежака, и за дело.

Снежаком назывался широкий, длинный нож. Им резали снег, чтобы ставить жилище.

Головня отошел к лошади, поскидывал с нее тюки, навешанные с боков, отцепил от седла кожаный чехол с ножом. Сунув руку в один из мешков, вытащил немного старого прелого сена, кинул на снег, чтобы кобыла поела. Много давать опасался, чтобы не было опоя. «Сытый ездок и голодная лошадь — хорошая пара», — так говорили в общине.

У костра переговаривались вождь и Пламяслав.

— Слышь, дед, а может, это пришелец твой был?

Старик ответил, почесав клочковатую бороденку:

— Те черные были. А этот, вроде, нет.

— Чего ж удирал тогда?

— Не знаю. Чувство какое-то… вроде наваждения. Морок. Духи смутили.

Головня отошел на несколько шагов в сторонку, начал тыкать ножом в сугробы, подыскивая хороший снег: чтобы не был жестким, ломающимся в руках, и мягким, прилипающим к ладоням — нужен был только глубокий и ровный снизу доверху.

Невдалеке бродили лошади, рыли копытами сугробы, возили мордами по бурому, почти коричневому в сумерках, мху. Наверху, над склоном ложбины, все так же торчал Сполох, крутил головой, наблюдал за тундрой. Скосил глаза на Головню и ухмыльнулся. Сказал, присев на корточки:

— Удрал — сам виноват, земля мне в ноздри. Надо было отца моего слушать. Он же вас, дураков, хотел остановить, орал вам… эх.

Головня отвернулся, не желая этого слушать.

Вождь сказал старику:

— А пойдем глянем. Он же тела волков не увез, бросил как есть.

— А пойдем!

Сполох заволновался, спрыгнул с валуна, закосолапил к ним, проваливаясь в снегу.

— Меня возьмите. Тоже хочу глянуть.

— Здесь останешься, — отрезал отец. — За лошадьми присматривай.

Он подошел к своей кобыле, потрепал ее по холке, взобрался в седло. Лошадь не шелохнулась — стояла прямо, будто из камня вытесанная. Она была бесплодной, и потому очень сильной.

Пламяслав тоже вскарабкался в седло. Сполох, завидуя, глядел вослед старшим товарищам. Головня сердито резал снежные брикеты и выкладывал их по кругу, делая вид, что очень занят этим делом.

В мечущемся красноватом свете костра краски помутнели, все вокруг стало зыбким и обманчивым: сугробы теперь смахивали на пепельные холмы, тени превратились в зверей, а звери — в привидения. Сумрак будто играл с людьми, сбивал их с толку, вселял страх перед каждым шорохом.

В небе опять засияло, заискрило, покатились красные, белые и синие волны, точно кто-то опрокинул на лед бадьи с краской. Кончик ножа вдруг скрежетнул о что-то твердое, и Головня остановился, проведя рукавицей по снежной пыли, оставшейся на месте вырезанного снежного брикета. В черной земле, среди выцветшей жухлой травы и веток ягеля слабо переливалось нечто блестящее, прозрачное как талая вода. Небесные огни отразились в находке и растеклись по ней, тускло извиваясь. Головня извлек из чехла поясной нож и поддел вещицу, выковыряв ее из мерзлой почвы.

Вещица древних — вот что это было. Реликвия ушедшего мира.

И сразу стало нестерпимо жарко, будто внутри возгорелся огонь. Непростая то была реликвия, а «льдинка» — великая редкость, достающаяся лишь избранным. Высотой с полпальца, гладкая и тонкая, изогнутая, словно кривая сосулька, вещица не таяла в руках, а искрилась темно-зеленым светом, будто внутрь ей напихали толченых иголок. Чудо, а не вещь! Диковина.

Головня вытер пот со лба и задышал часто-часто, весь окутавшись белым паром. Неужто правда? Он, загонщик из общины Отца Огневика, держал сейчас в своих руках древнюю «льдинку».

И сразу вспомнились слова Отца: «Лед неустанно соблазняет нас вещами древних, дабы мы, прельстившись, покорились ему душой и телом. Он играет на нашем любопытстве, подсовывая то маленькие, с песчинку, то большие, с медвежью голову; то прочные, будто остол, то хрупкие, как старая кость; а еще твердые, словно камень, и гибкие, как кожа; ровные, как вытоптанный снег, и кривые, как хворост. А самые коварные прозрачны как льдинка. Ибо своей редкостью они искушают наиболее стойких».

Сомнений не было — злой бог подсунул ему «льдинку». Лед хотел растлить душу Головни!

Но бог тьмы прогадал. У Головни было приготовлено средство против него.

Прикрыв глаза, загонщик прошептал:

Злобный дух, злобный дух!

Уйди прочь, пропади.

Не касайся ни рук, ни ног,

Ни головы, ни тела,

Ни волос, ни ногтей,

Ни нарт, ни одежи.

Что мое — то мое.

Что твое — то твое.

Ты — от Льда, я — от Огня.

Да будет так!

Теперь и навсегда!

Вот и все. Теперь находка была очищена от скверны.

Загонщик снял рукавицу, плюнул на пальцы и потер вещицу, соскребая с нее грязь. Соблазн, великий соблазн! Но как чудесно было прикоснуться к нему! Будто не зеленая льдинка, а сам Огонь запрыгнул к нему на ладонь.

— Дошли наши, — услышал он голос Сполоха. — Разглядывают что-то.

Сыну вождя было скучно. Он стоял, притоптывая, на одном месте и неотрывно следил за вождем и стариком. Тонкое продолговатое лицо его будто одеревенело, превратилось в маску, в прорезях которой двигались маленькие, глубоко посаженные глаза. Короткая русая бороденка подрагивала от легкого ветра. И весь он — приземистый, щуплый — скукожился от мороза и ветра, весь утонул в меховике.

Головня поднял на него глаза, сказал:

— Глянь-ка, что нашел.

Сполох рассеянно опустил взор, потом раскрыл рот и торопко сбежал вниз по склону.

— Чтоб мне провалиться… Дай-ка посмотреть. — Потянул к находке руки, но тут же одернул ладонь. — Заклинание творил уже?

— Первым делом.

— Надо ж, зеленая, как изумруд… Я таких не видал никогда. — Сполох благоговейно принял вещицу и затаил дыхание, словно боялся сдуть «льдинку» с ладони. Прохрипел, подняв глаза на Головню: — Хорошо, Светозара нет, земля мне в глотку. Он бы тут хай поднял…

— Ну ладно, — сказал Головня, отбирая находку. — Хорош пялиться.

— Чего задристал-то? — усмехнулся Сполох. — Все равно же узнают. Такую вещь в тайне не сохранишь.

— Ну да, если ты много болтать станешь…

Сполох прищурился, хмыкнул.

— Я-то смолчу. Сам не сболтни, земля мне в уши.