Читаем Бог-Скорпион онлайн бесплатно

На плотной голубой эмали неба не было ни трещинки, ни самой маленькой царапины. Даже солнце, зависающее посередине, плавило вокруг себя, смешивая ультрамарин с золотом, только лишь тоненький ободок. Зной и свет густым потоком текли с неба, и все, лежавшее между двумя длинными скалами, было недвижным, как сами скалы.

Вода в реке была плоской, матовой, мертвой. Единственный намек на движение — поднимающийся с поверхности легкий пар. Сбившиеся кучками птицы, стоявшие там, где речной ил затвердел и растрескался шестиугольными трещинами, смотрели куда-то в пустоту. Сухие заросли папируса, вертикальные, но примятые кое-где изогнувшимися и сломанными стеблями, казались неживыми — как тростники, нарисованные на стенах гробницы. Иногда только семечко слетало вдруг с сухой кроны и, упав в мелководье, оставалось лежать без движения. Но дальше от берега вода была глубока — может быть, мили и мили вглубь. Солнце, однако, жгло и ее, плавило голубую эмаль опрокинутого вниз неба, точно копирующего цвет тяжелого голубого свода, нависшего над красными и желтыми скалами. И словно больше не в силах выносить жар двух солнц, скалы, укрывшись маревом, затрепетали.

Между скалами и рекой земля была выжжена начерно. И стерня казалась такой же мертвой, как птичьи перья, застрявшие между комлями. Немногочисленные деревья — пальмы, акации, — как будто сдавшись, поникли листвой. Жизни в них было столько же, сколько в домишках беленого ила. И неподвижностью они тоже равнялись друг другу. Такими же неподвижными, как дома и деревья, были мужчины, женщины и дети, стоявшие по обе стороны плотно убитой дороги, шедшей параллельно реке на расстоянии легкого броска камнем. Все эти люди смотрели вниз по течению, против солнца, чертившего возле их ног короткие сине-серые тени. Они стояли, как будто приклеившись к ним, замерев в странных позах, с поднятыми руками, и, не мигая, от напряжения приоткрыв слегка рты, смотрели вдаль.

И вот оттуда, снизу, донесся едва слышный шум. Мужчины переглянулись, вытерли потные ладони о полотняную ткань своих юбок и снова, выше, чем прежде, подняли руки — ладонями вверх. Голые дети принялись было с визгом носиться вокруг, но женщины в длинных, подвязанных выше груди полотняных одеждах наклонялись, ловили их и, хорошенько встряхнув, заставляли уняться.

Вдалеке на дороге, там, где кончалась отбрасываемая пальмами тень, показался человек. Он двигался неуверенно. Движения зыбкостью напоминали дрожание скал. Даже и на большом расстоянии его было не спутать ни с одной из фигур, рассеянных группами вдоль обочин. Он был одет не как все, и именно на него все смотрели. Когда он вышел на открытое пространство — жнивье справа и слева, — стало отчетливо видно, как он бежит, продвигаясь с трудом, и как люди, стоящие на обочинах, машут руками, выкрикивают приветствия и хлопают в ладоши, провожая его глазами. А когда он оказался возле границы ближнего поля, сделался ясно виден весь его наряд, такой же странный, как и его движения. Он был в юбке из белого полотна и высоком головном уборе из той же материи. Сандалии, браслеты, массивное украшение, которое свешивалось на грудь и подскакивало при каждом движении, искрились синими и золотыми лучами. Еще ярче сверкали крюк и цеп, которые он крепко сжимал в руках. Кроме того, блестела и смуглая кожа: пот капал с нее на растрескавшуюся землю. При виде этих капель пота крики толпы усиливались. Мужчины срывались на бег, но вскоре замедляли шаги, утирались и только взглядом сопровождали бегущего, который был уже за пределами их полей.

Теперь, когда он оказался так близко, стало возможным еще подробнее разглядеть его. Лицо было когда-то овальным, но сытая жизнь и власть сделали из него массивный четырехугольник, который был как раз под стать отяжелевшему крупному телу. Он выглядел человеком, чья голова вмещает всего лишь несколько мыслей, но те, что есть, сомнению не подвергает. Сейчас он сосредоточился на одном: бежать — бежать во что бы то ни стало. Мысль эта порождала в нем, казалось, два ощущения: изумление и гнев. Гнев был вполне резонным. Матерчатый убор непрерывно сползал на глаза, и приходилось крюком подпихивать его кверху. Подними он цеп повыше, плети, сделанные из синих и золотых бусин, хлестали бы его нещадно по лицу. По временам, словно вспомнив о чем-то, он скрещивал крюк и цеп на уровне живота, и они терлись на бегу друг о друга, так что казалось — он точит нож. От всего этого и от клубящихся роем мух бесспорно можно было прийти в ярость. Но вот что вызывало у него изумление — оставалось неясным. Он с грузным топотом пробежал оставшийся кусок поля, сопровождаемый сейчас одним только спутником — худощавым и мускулистым юношей, который не умолкая подбадривал его, молил, превозносил:

— Беги же, Патриарх! Ради меня! Беги! Будь жив! Будь здрав! Будь могуч!

Стоило двум бегунам приблизиться к разделявшей поля меже, они, казалось, пересекли невидимую границу. Люди, толпившиеся возле домов, подавшись вперед, разразились дружными криками:

— Наш Патриарх! Бог! Бог!

Смех, слезы радости и восклицания — все смешалось. Забыв о шмыгающих под ногами детях, женщины выбегали на дорогу, стараясь оказаться рядом с ним. Он пробежал, неуклюже подпрыгивая, через улочку, и мужчины пустились бежать вослед. Слепец, с белыми, словно кварцевыми, глазами, худой и узловатый, похожий на служившую ему опорой палку, следил за событиями, ориентируясь по слуху, но все же успевал кричать вместе со всеми:

— Наш Патриарх! Будь жив! Здрав! Могуч! Наш Патриарх! Наш Патриарх! Наш Патриарх!

Бегун со своим юным спутником был уже далеко за деревней, а женщины все шумели и возбужденно смеялись:

— Сестра, ты видела? Я коснулась Его!

Патриарх тяжело бежал дальше, без конца поправляя крюком съезжающий головной убор. Он был по-прежнему раздражен и удивлялся чему-то, пожалуй, еще сильнее, чем прежде. С ним вместе бежала уже лишь малая горстка людей; все, кроме худощавого юноши, — из ближайшей деревни. Но вскоре и они остановились, задохнувшись. Обессиленные, но радостные, они постояли, глядя, как исчезает вдали сопровождаемый юношей Бог, как развевается на бегу его шлейф. Было тихо, и слышалось только сопение и удаляющийся топот ног. Развернувшись, мужчины пошли обратно в деревню, туда, где специально сколоченные столы стояли уже вдоль улицы, а на них расставляли поспешно кувшины, полные густого пива, чаши и прочую утварь.

Когда бегущего стало совсем не слышно, Слепец, стоявший все это время на обочине, опустил поднятую в приветствии руку. Вместо того чтобы отправиться со всеми в деревню, он повернулся и, нащупывая палкой путь через стерню и далее через кусты, вышел на глиняную площадку под сенью пальм, вслед за которой тянулся изрезанный шестиугольными трещинами сухой глинистый берег. Маленький мальчик сидел в тени, скрестив ноги, сложив на коленях руки и опустив голову так низко, что единственный нетронутый бритвой локон, спадая набок, касался колена. Он был такой же худой, как Слепец, но менее темнокожий, и его юбочка сверкала чистотой, хотя кое-где к ней и прилип речной мусор.

Глядя в пространство, Слепец сказал:

— Ну вот и все. Он уже пробежал. И целых семь лет мы этого не увидим.

— А я и сейчас не видел, — равнодушно ответил мальчик.

— С ним бежал юноша, тот, кого зовут Лжец. И тараторил без умолку, не закрыл рот ни на минутку.

Мальчик, сразу же оживившись, поднял голову:

— Надо было сказать мне раньше!

— Зачем?

— Я пошел бы смотреть!

— Тебе важнее посмотреть на Лжеца, чем на твоего Отца — Бога?

— Я люблю его. Когда он рассказывает мне свои истории, на меня не так давит небо. И кроме того, он есть.

— Как это есть?

Мальчик, сколько мог шире, развел руки:

— Он просто есть.

Слепец сел осторожно на землю, положил палку себе на колени.

— Сегодня великий день, Принц. Ты знал об этом, конечно?

— Няньки сказали. Поэтому я и сбежал. Великий день — это стой смирно на солнце и не смей шевелиться. От такого мне всегда плохо. А нужно еще возжигать курения, говорить всякие слова, есть-пить разные вещи, надевать особую одежду.

— Я знаю, что тебе трудно. Да и кто не знает?! Принц, твои шаги и вправду звучат как шаги старичка, но сегодня Бог докажет, что он Бог, и, может быть, тебе станет лучше.

— А как он может доказать это?

Слепец задумался:

— Если на то пошло, можно спросить и как Он поддерживает небо, и как заставляет воды реки подниматься. Но Он делает это. И небо не падает, а вода в реке скоро поднимется, как поднималась и раньше. Как это происходит — тайна.

Принц вздохнул:

— Я устал от всех тайн.

— Но только благодаря им мы живем, — ответил Слепец. — Вот, давай я покажу тебе. Видишь, ту пальму слева?

— Нет. Солнце мешает.

— Ну, неважно. Если бы ты ее видел, то разглядел бы зарубки у нее на стволе. На высоте примерно одного локтя от земли — Зарубка Печали. Если вода поднимется только лишь до нее, будет голод. Тебе сколько лет? Десять? Одиннадцать? Когда я был немногим постарше тебя, такое случилось, и Бог, который тогда у нас был, принял яд.

— А люди как? Голодали? Умирали?

— Да; и мужчины, и женщины, и дети. Но сегодня Бог силен. Неутомим в любви, — хоть детей всего двое: ты и твоя сестра, — могуч на охоте, непобедим и в еде, и в питье. Так что вода поднимется по стволу до Зарубки Отличной Еды.

Забыв про солнце, Принц внимательно вглядывался:

— А та зарубка, на самом верху?

Слепец покачал головой, не сразу решаясь ответить.

— Давным-давно — когда точно, не знаю — было сделано предсказание. Говорили, будто один из Богов сделал эту зарубку, и вода никогда еще не поднималась так высоко. Слишком много хуже, чем слишком мало. Если вода дойдет до этой зарубки, весь мир утонет и волны будут плескаться у дверей Дома Жизни. А зовется она… — наклонившись, Слепец прошептал: — Зарубка Всеобщей Погибели.

Принц молчал, и, выждав немного, Слепец, нащупав его коленку, тихонько ее погладил:

— Ты еще слишком мал, чтобы все это знать. Не мучься сейчас — не думай. В свое время, когда я умру, а Бог обретет Бытие в Доме Жизни, ты вместо него будешь Богом. И тогда ты все поймешь.

Вскинув голову, Принц с силой, горестно выкрикнул:

— Не хочу я быть Богом!

— Что? Как? То есть как это — не хочешь? Больше ведь некому!

Принц яростно замолотил кулаками по сухой глине:

— Не буду я Богом! И они меня не заставят!

— Тише, тише, дитя! Подумай, что будет со мной, если кто-то услышит?!

Принц сверлил взглядом незрячие бельма, как будто так можно было заставить Слепца увидеть.

— Не буду… Потому что не могу. Не могу я заставить воды реки подниматься… и небо поддерживать не могу. Я иногда вижу сон: Темнота. И все рушится. Каждая вещь тяжелая, давит. А мне ни двинуться, ни вздохнуть…

Слезы бежали по лицу Принца, потом потекло и из носа. Он поднял руку, утерся.

— Не хочу я быть Богом!

Слепец заговорил настойчиво и громко, как бы пытаясь властью голоса заставить его слушать:

— Когда ты женишься на своей Царственной Сестре…

— Я никогда не женюсь, — с неожиданной страстью возразил Принц. — Никогда. А уж на Прелестной-Как-Цветок и подавно. Но и ни на ком другом тоже. Когда я играю с мальчишками, им хочется играть в охоту, а я от этого задыхаюсь. Когда играю с девчонками, они хотят играть в мужа — жену, и приходится прыгать на них вверх и вниз, пока снова не задохнешься. А тогда они сами начинают на мне прыгать, и у меня от этого голова кружится.

Какое-то время Слепец молчал.

— Да, — сказал он наконец, — да, так, так.

— Я хотел бы быть девочкой, — выговорил Принц, — хорошенькой девочкой, у которой всех дел-то — всегда быть красивой и наряжаться. Тогда они не смогли бы превратить меня в Бога.

Слепец задумчиво почесал нос:

— Но не поддерживать небо? Не заставлять воды реки подниматься? Не убивать на охоте быков? Не поражать метко цель?

— Мне эту цель не увидеть, какое уж там — поразить.

— Не понимаю, что это значит.

— У меня что-то вроде тумана перед глазами.

— Принц! Ты не выдумываешь?

— И он становится все плотнее. Медленно, но я чувствую.

— Нет!

— Так что, сам понимаешь…

— Но, бедный малыш, бедный Принц, что Они говорят?

— А я никому не рассказывал. Я устал от всех этих курений, нашептываний, от гадости, которую надо пить. Я устал.

Слепец заговорил взволнованно и громко:

— Но ты же ослепнешь! Мало-помалу, год за годом ты будешь слепнуть, дитя. А что будет с нами? Ты только вспомни: ведь есть Зарубка Всеобщей Погибели!

— А мне какое до этого дело! Если бы я был девочкой…

Уперев палку в землю, Слепец пытался встать на ноги.

— Они должны знать. Он должен узнать немедленно. Бедный Принц, бедный слабый ребенок. И бедный народ!

Мальчик схватил Слепца за ногу, но тот вырвался, встал наконец во весь рост.

— Не рассказывай никому!

— Я должен, бедняжка. Они тебя вылечат…

— Нет!

— Я громко обращусь к Богу, когда он будет заканчивать Свой бег, и Он услышит меня.

— Не хочу я быть Богом!

Но Слепец уже шел торопливо вперед, постукивая палкой по знакомым стволам деревьев, ступая безошибочно на узкие тропинки, тянувшиеся между ирригационными каналами — в данный момент желобками со стенками из сухой глины. Принц забегал вперед, потом бежал рядом, плакал, взывал к Слепцу, дергал его за набедренную повязку, пытался ухватить за руку, но тот шел вперед, ни на миг не сбиваясь с шага, и только бормотал, отмахиваясь палкой и качая головой:

— Бедный ребенок! Бедный ребенок!

Наконец, выбившись из сил, плачущий, полуослепший от солнца, Принц сдался. Он сбавил темп, протащился какое-то время следом за стариком, но потом бросил и это, рухнул на землю и долго плакал. Наплакавшись, он замер с опущенной головой и вдруг начал произносить какие-то фразы, как будто пробуя их на слух или стараясь увериться, что не забудет.

— Не понимаю, о чем это он говорит. Мои глаза видят прекрасно.

Он повторил это снова, прибавил слышанное, наверно, где-нибудь в коридорах Дворца:

— Он маньяк, одержимый.

Потом попробовал сказать проще:

— Я Принц. А он — лжет.

Он поднялся на четвереньки и потом — во весь рост. С полузакрытыми глазами брел по тени и повторял, словно заучивая урок: «Он лжет. Он лжет. Он лжет».

И тут на него налетел вихрь юбок, и сразу обрушился ливень слов, причитаний. Две няньки, коричневая и черная, набросились на него, подхватили и понесли, на ходу орошая слезами, ругая и заклиная, увещевая и душа ласками. Они пронесли его на руках до Дворца и только там наконец опустили на землю, обняли и расцеловали, почистили юбочку и снова стали душить в пахучих и потных, по-матерински щедрых, могучих руках. Они говорили, что он озорник: зачем он притворился, что спит, когда они отлучились на одну минуточку — взглянуть на Бога? Они, причитая, рассказывали, как всюду искали его, объясняли, что он не должен проговориться, охали, что он очень недобр к своим нянюшкам, у которых всего-то одна забота — чтоб он был счастлив. Держа за руки, они провели его к боковым воротам Дворца, ввели во внутренние покои, быстро переодели и приготовили для церемонии, не прекращая стрекотать о жутких опасностях, связанных с крокодилами, речными чудовищами, львами, шакалами и мерзкими стариками. Но он, похоже, не слышал их слов. Не обращая на нянюшек никакого внимания, бормотал снова и снова:

— Он лжет.