Читаем Бог-без-имени (СИ) онлайн бесплатно
Сначала надо было доползти до камешка. До мелкого серого камешка, который, наверное, не единожды попадал под мягкие кожаные свейки многих и многих людей. Что сделал Фьольвир? Правильно, пополз. Потому что надо было ползти. Надо. Не хотелось лежать среди страшной, кисло пахнущей тишины. Нет-нет-нет. Подальше от нее, подальше. К камешку.
Фьольвир вонзил пальцы в почву. Левая кисть была черна от крови и грязи, но, раскроенная между левым «братом» и «отцом» чуть ли не до самого «деда», она все же работала. Она сгибалась. Ползти оказалось трудно. Приходилось часто отдыхать, дышать в землю, есть ее губами, копить силы и сверлить взглядом камешек. Отбегаешь ты что ли от меня, братец? Нельзя.
Как-то отстраненно подумалось, сколько же в нем стрел. Фьольвир помнил первую, пробившую бедро, и вторую, задевшую шею. Должно быть, имелась еще и третья — он чувствовал ее злое жало под лопаткой. А еще был удар коротким, плохой ковки мечом от хохочущего кааряйна в кожаной шапке с длинными ушами в открытый правый бок. Это Фьольвир тоже помнил.
Потом уже его вроде как совсем опустило в лодку к Тааливисто, но уплыть на ней по стылому морю к островам предков так и не удалось.
Ну, ничего, камешек, камешек — это главное. Позже свидимся.
Земля хлюпала под брюхом. Тягучая боль то и дело окунала в короткое беспамятство, но Фьольвир каждый раз вздергивался и, страшась следующего провала в темноту, то одной, то другой рукой непременно подтягивал себя вперед.
Камешек, я ползу.
Что боль? Боль вдруг представилась ему присевшим на спину разжиревшим к старости псом Гайво, плохо слышащим, плохо видящим, ничего не соображающим. Ни криком, ни усилием не согнать, не сбросить. Сидит Гайво на хребте Фьольвира, попердывает. Ему хорошо. Устроился, везут. То под лопатку лапой надавит, то справа царапнет, а то и в затылок мордой двинет — окунись во тьму, арнасон. Ну и сиди, сиди, Гайво, напоминай о жизни. В лодке-то кто о ней напомнит? А Фьольвиру пока не до лодки, ему пока лишь бы до камешка добраться.
Он выдохнул, сплюнул какой-то вязкой, красно-серой слюной. Дополз. Пальцы наконец сжались на мелком, с фалангу, ориентире, потискали его, отложили, отпихнули в сторону. Ну, вот. Следующей целью Фьольвир наметил себе клок травы, похожий на вздыбленную прическу Эртина-щитолома. Жив ли Эртин? Неизвестно. Как-то вместе они ловили рыбу в маленькой бухте рядом с Уоресмаа. Ходили, закатав штанины, по колено в воде и сплетенными из ивовых прутьев садками пытались добыть себе на пропитание юрких, осторожно плавающих у самого дна маюсов. Поймали всего одного и тут же запекли его на костре. Казались себе ужасно взрослыми.
Смешно. Потом измазали себе рожи углями, изображая войца-пекку, чертят из окружения страшного Хэнсуйерно. Хотели девчонок напугать. Эртин еще предложил раздеться догола, мол, будет еще страшнее… Нет-нет. Фьольвир тряхнул головой. Надо ползти. Не время вспоминать. Он еще жив.
Со спины наползал запах дыма. Где-то там, позади, видимо, разгорался пожар. Правда, Фьольвир не слышал, как ни напрягал слух, ни треска прогорающих бревен, ни жадного гудения огня.
Он подтянулся. Травяной клок наконец попал в пальцы. Фьольвир выдрал его. Вот и до второго ориентира дополз. Большое дело.
Какое-то время он отдыхал, глядя на крупинки земли под носом, просунул руку к животу, вытянул — красная. Гайво дохнул в затылок, на мгновение отправляя в ночь. Ну-ну-ну. Зачем? Фьольвир, моргнув, приподнял голову.
Путь перекрывала нога.
Босая женская нога. Дальше, наверное, к ноге лепилось тело, но Фьольвир его не видел. И не хотел видеть.
Ногу он узнал.
Мейвоса, жена Тотверна. Веселая толстушка, рыжая, как огонь. Тотверн подарил ей браслетик из солнечного камня, и она носила его на лодыжке. Десяток грубо ограненных бусин на жилке, они так и остались на ноге, пропущенные или не интересные кааряйнам.
Нет, к Мейвосе он не поползет. Что он скажет Мейвосе? Плыви, Мейвоса, плыви? Возьми мою лодку?
А она спросит: где мой Тотверн…
Фьольвир тяжело развернулся и взял левее, к желтеющему комлю бревна, на котором, бывало, часто вечером устраивался сам. Хороший открывался с бревна вид. Залив и скалы на противоположном берегу. А на скалах — лес. Раньше он был погуще, потемней, сосны и ели стояли плотно, потом, конечно, его несколько проредили, повырубили на дома, лабазы да зимнее, печное тепло. А за лесом, едва видимый, сизоватый, плывущий в дымке, угадывался Холм Аттитойне, бога этих мест.
Бог был невелик, не чета Йоруну или его жене Наккинейсе, но дело свое знал туго: хранил поселившийся под боком народ и от напастей, и от болезней, и от лихих людей. Ни разу за его существование арнасоны не знали великих бед. Голодные годы, и те были наперечет.
За защиту Аттитойне требовал колоду меда в год да пляску на Холме в свой день.
Люди поговаривали, что если пляс особенно удавался, то и Аттитойне не удерживался и присоединялся к людям, высокий, лохматый, похожий на медведя, вставшего на задние лапы. Топал так, что земля тряслась.
Фьольвир видел бога всего два раза — один раз глубоко в лесу, другой раз на Холме. Поклонился, прошел мимо. Божьи дела — не людские, чужого пригляда не требуют.
А пять лет назад, осенью, Аттитойне исчез. Пропал, не оставив ни послания, ни знака, ни следа. Они ждали его год, ждали два. Аттитойне, бывало, отсутствовал несколько месяцев. Сначала не особенно беспокоились. Кто говорил, что, как и все боги, он ушел воевать вахенов, детей изначальной тьмы. Кто был уверен, что Аттитойне проверяет их, прячется, поглядывает издалека, смогут ли без него. Ходили слухи и о том, что для их земли выбирают нового бога.
Два года на Холм носили колоды с медом. Два года плясали там в особый день, заводя длинные хороводы, мужские и женские, а потом смешивая их. Весело было, хоть и беспокойно.
Но зимой третьего года с торговцами, переправившимися по замерзшему заливу, пришли новости, что исчез не только Аттитойне. Исчезли все боги земель и мест, исчезли боги постарше, боги дел и ремесел, боги умений и силы, боги природы и боги неба. Но что было еще хуже, и верховные боги оставались безучастны к молитвам и подношениям. Братья Йоруна, Стергрун и Офнир, сам Йорун, и жены их, Крайя, Липпа и Наккинейсе, больше не отвечали людям.
Словно всех их убили вахены.
Фьольвир выплыл из тьмы, судорожно поймал в пальцы шершавую кору.
— Это я так, так… — пробормотал он, затаскивая себя на бревно.
Сначала хотел сесть, но потом понял, что это будет выше его сил. Ничего, можно и полежать. Много ли ему осталось? До заката дотянет, и ладно. Теперь, правда, ни один бог не сообщит, что срок вышел.
«Вышел твой срок, Фьольвир Маттиорайс, уже скользит лодка, вот-вот пристанет к берегу. Собирайся».
Увы, тишина.
Фьольвир снова сплюнул. Осенняя вода залива была черна. Еще бы неделя или две — и берега схватились тонким, прозрачным ледком. Гуськом, на квадратных полосатых парусах, шли по воде когги кааряйнов.
Ненависть обожгла, вскинула за Фьольвира руку, махнула грязным кулаком вслед. Только пустая это была ненависть, никчемная, ненависть мертвеца к еще живым, ненависть убитого к убийцам. Что с нее им? Что с нее ему? Даже проклинать кааряйнов бесполезно. Никто из богов не услышит его проклятие.
Когги скользили, подбираясь к выходу из залива. Они становились все меньше, все бесплотней, и через несколько вдохов и выдохов Фьольвира холодный туман с моря скрыл их совсем.
Вот и все. Кааряйны ушли. Пора, пожалуй, и ему.
Фьольвир шевельнулся, засевшая в теле стрела царапнула изнутри, безумный пес Гайво пролез мордой к животу и вслепую цапнул кишки. Даже вскрикнуть не получилось, только зашипеть. Так костерок мочой тушат. Ш-ш-ш. Фьольвир закрыл глаза. Все, давайте уже лодку.
— Жить хочешь? — вдруг спросил кто-то его.
— Нет.
Бревно качнулось под чужим телом. Кто-то сел рядом с Фьольвиром, задержал ладонь на вычищенной от коры желтой поверхности.
— Серьезно?
Кажется, неведомый доброхот даже наклонился, пытаясь заглянуть Фьольвиру в глаза. Ох, это было нелегко. Фьольвир устал смотреть на залив и, поникнув головой, предпочел заливу землю под носом. Тем более, что на нее так интересно стекало красное. Кап-кап, кап-кап-кап.
— Нет, так не годится, — огорченно сказал доброхот.
Фьольвир почувствовал, как его вместе с болью вздергивают вверх, и закричал. Крик этот, не человеческий даже, а звериный, не произвел, впрочем, на незнакомца никакого впечатления, поскольку он продолжил свои манипуляции — усадил Фьольвира на бревно, подпер плечом, а затем, словно искусный изувер, в два движения сделал боль еще больше, еще острее. Фьольвир вздернулся, но уже не закричал, а захрипел, уткнувшись невидящим взглядом в серое, накрытое тонкими облаками небо.
— Ну-ну-ну, — посочувствовал доброхот.
Он наклонил Фьольвира вперед, обдирая ему рубаху на спине. Ткань трещала, словно приросла к коже. И сходила также, как кожа, цепляясь за тело до последнего. Фьольвир кашлял и плевался кровью, не имея сил освободиться. Горячая ладонь незнакомца легла между лопаток.
— Я… я тебя… — выдохнул Фьольвир, плавая в красном тумане.
Доброхот фыркнул.
— Убьешь? Ты хочешь сказать: убьешь? Ты и так одной ногой в лодке, арнасон, но нет, ты грозишь мне убийством. А я думал, вы — мирный народ.
— Мы — мирный…
Фьольвир закричал, заперхал снова, когда чужая ладонь раскалилась, будто железо в кузнечном горне, и полезла внутрь его. Он почувствовал палец, принявшийся копошиться под лопаткой.
— О, боги!
— Нет богов, — сказал доброхот.
Но, помедлив, палец из Фьольвира убрал. Стало легче. Фьольвир втянул в себя стылый, сладкий воздух. Незнакомец стряхнул руку и вытер черные и красные пальцы о его штаны.
— Здесь, пожалуй, все. Ну-ка.
Фьольвира опрокинуло навзничь, на чужое колено. Доброхот вылепился из кровавого марева высокой, косматой фигурой с неясным пятном лица.
— Что у тебя здесь?
Рубаха окончательно сползла с Фьольвира, грязной тряпкой канула во мглу. Горячие пальцы протанцевали по груди к животу.
— О, да тут хуже, чем я думал, — сказал незнакомец. — На-ка, зажми, арнасон.
В зубы Фьольвиру ткнулась палка. Она была горьковата, на язык попала земля, но сплевывать было некогда. Фьольвир стиснул челюсти.
— Готов? — спросил, заглянув в него, незнакомец.
Фьольвир моргнул, так и не разобрав чужого лица.
Несколько мгновений неведомый доброхот примерялся, дышал. Ожидание было хуже боли. Приподняв в нетерпении голову, Фьольвир увидел, что правый бок у него отвернут широким мясным лоскутом, измазан в земле, а из дыры, поплевывающей кровью, выпирает сизая, сопливая требуха.
— Лежи.
Незнакомец надавил Фьольвиру на лоб ладонью.
— Ф-фы! — выдохнул сквозь палку тот.
Косматая голова качнулась.
— Чудо, что ты еще жив, арнасон. А теперь — терпи.
Чужая рука забралась Фьольвиру в нутро, и он засучил ногами. Палка похрустывала в зубах, теряя кору. В глазах вспыхивало небо. Толстый пес Гайво добрался до требухи и теперь с ворчанием тянул ее наружу. Фьольвир потянулся его отогнать, но незнакомец, навалившись, закрыл путь руке.
— Терпи, арнасон!
Фьольвир зашипел.
— Это хорошо, — заговорил незнакомец. — Боль — это жизнь.
Наверное, он мог бы через рану добраться до сердца Фьольвира и сжать его в своих пальцах, чтобы оно лопнуло и захлебнулось кровью. Фьольвир, честное слово, был бы не против. Не человек, а сама боль некоторое время таращилась и грызла дерево, силилась выйти слюной и криком, разливалась, как вода для лодки.
В лодку — маленький бы шажок…
— Куда?
Шлепок по щеке вернул Фьольвира из тьмы. Незнакомец навис снова, вытирая руки о тряпку. Несколько мгновений он боролся с Фьольвиром, как с непослушным псом, заставляя его отдать палку, потом, держа за нижнюю челюсть, влил ему какую-то темную жидкость из жестяного сосудика. Капли защипали язык.
Спустя миг Фьольвиру показалось, что, несмотря на цвет напитка, неведомый доброхот поделился с ним жидким огнем. Тот колюче протек в горло и пожаром вспыхнул в животе. Все, что еще оставалось внутри нетронутым, словно съежилось, обуглилось и спеклось. Возможно, Фьольвир вместе с криком, как вахен, смог бы изрыгнуть пламя, но незнакомец не дал ему этого, зажал рот ладонью.
— Тише, тише, — прошипел он. — Сейчас пройдет.
И был прав — огонь утих. Фьольвир дернулся раз, другой и затих сам. Сонная слабость растеклась по телу.
— Хорошо, — оценил его состояние незнакомец. — Теперь давай так.
Он, подвинув, расположил Фьольвира вдоль бревна, смахнул грязь и землю с его груди, несколько мгновений разглядывал, словно к чему-то примеряясь, и вдруг пропал. Ни шороха шагов, ни голоса, ни иных звуков.
Только небо и осталось.
Фьольвир лежал, не в силах пошевелиться.
Среди жителей побережья ходили страшные истории о макафиках, темных слугах Хэнсуйерно, которые любили делать из людей, попадающихся им на пути, покорных, могучих и бесчувственных помощников. Такому макафику было достаточно взять горсть земли, плюнуть на нее и поместить человеку в живот. Или подмешать в пищу. Съел ложку — и все, ходишь потом за макафиком, таскаешь все его припасы, сторожишь сон и гниешь заживо, пока он не посчитает, что ты износился, и не подберет себе нового спутника. Правда, и стрела тебя не берет, и меч вреда не причиняет.
Может, и с ним так? Свистнет сейчас незнакомец, и он встанет, несмотря на свои раны, и потащится безропотной тенью, куда укажут. В бурелом, на скалы, на морское дно. Скорее всего, и помнить не будет ни про кааряйнов, ни про двадцать шесть лет своей жизни, ни про…
Хейвиске!
Как же это? Почему он о ней забыл? Фьольвир попытался подняться и не смог. Не было сил. Хейвиске!
Он заплакал.
— Хефф… — шлепнули непослушные губы.
Серьезная и смешная в своей серьезности девчонка с вечно опущенным к земле лицом. Лет в семь или восемь он смеялся над ней вместе со всеми. В десять — влюбился. В пятнадцать — защищал ее, не давая спуску никому из сверстников. Очертя голову, бросался на пятерых, шестерых, едва кто-то из них позволял короткую уничижительную реплику в ее сторону. Бойтесь Фьольвира, сына Магнира, Маттиорайса!
Через год все знали, что он возьмет ее в жены.
Но еще пять лет он с отцом потом ходил в далекие земли, чтобы накопить на эйке, выкуп Хейвиске из общего дома. Торговал пушниной, лесом и медом, служил разным людям, защищал от нечисти, что плодили в подземном мире Хэнсуйерно и Оккима-Лаити, плавал ватангером в Дикие края.
Мало кто видел улыбку Хейвиске. Фьольвир видел! И смех ее слышал, тихий, счастливый смех. Волосы ее пахли луговыми цветами, губы были сладкие, как лесные ягоды. Когда ему исполнилось двадцать два года, Фьольвир выкупил Хейвиске и привел в родительский дом. И почти сразу стал строить дом отдельный, там, где от леса очистили часть земли и поставили частокол. Аттитойне благословил их перед самым своим исчезновением. Фьольвир помнил его тяжелую, волосатую лапу у себя на макушке и одобрительное рычание.
Как они плясали потом!
Где же она, где его Хейвиске? Удар мечом, хохот кааряйна. Была ли там, в коротких вспышках сознания, Хейвиске?
Он не помнил.
